— Не хочу ни на какое море! Хочу домой!..
И все-таки в нашей жизни был такой день — день твоего отъезда. Мы стояли лицом к лицу на перроне кишиневского вокзала. Ты всматривался в мои глаза, я — в твои. Не знаю, чего ты искал в моем взгляде, но я разглядел в твоих зрачках застывшее отражение того дворика, того маленького уголка земли, где остались близкие и дорогие тебе люди.
Ты тихо сказал:
— Так, наверное, суждено…
Едва проснувшись, я снова припал лицом к окну. На мгновение мне показалось, что за ночь мир перевернулся вверх тормашками: небо стало землей, а земля — небом.
— Что это? — испуганно спросил я дядю Изю, стоявшего рядом.
— Море…
О том, что еще вчера вечером я ревел, как маленький мальчик, я, конечно же, сразу забыл. Солнце, море, песок дразнили меня и манили к себе.
— Так суждено… — повторил ты еще тише и поднялся на ступеньки вагона. Через несколько мгновений твое бледное лицо замаячило в окне. Ты был совсем рядом, но что-то уже отделило тебя от всего, что прежде нас связывало… Тиги-динь-динь, тиги-динь-динь… Затихает стук колес уходящего поезда, точно вернулось из моего детства запоздалое эхо давнего нашего путешествия к Черному морю.
Я еще долго стоял на перроне, и упрямая мысль не давала мне покоя: «Ты остался моим должником…»
В Каролино-Бугазе мы с дядей Изей первым делом взялись за поиски жилья и потеряли полдня. И как мне прежде не приходило в голову, что на море надо где-то жить? А найти там крышу над головой не так-то легко. Куда бы мы ни сунулись, всюду нам отвечали: «Занято… сезон». Хоть садись и поезжай обратно!
Место это со сказочным названием Каролино-Бугаз оказалось всего-навсего приморской деревней. По обе стороны дороги, прошивавшей бесконечную песчаную косу между морем и лиманом, стояли деревянные халабуды, которые назывались здесь дачами и которые были похожи на тот сарайчик, где мы держали дома нашу козу Нону. В дачах жили дачники.
— На море дворцы не нужны — было бы где голову приклонить.
Можно было подумать, что дома у него остался дворец!
Дядя в изнеможении опустился на чемодан, утер со лба пот и добавил внушительно:
— Народ… народ приезжает сюда дышать морским воздухом. Ясно? Вот и дыши.
Я послушно закрыл глаза и изо всех сил потянул носом. Воздух как воздух, ничем не лучше, чем у нас, только не хватает удушливого запаха моченых шкур, к которому мы так привыкли, живя по соседству с меховым комбинатом. А здесь пахнет не то аптекой, не то рыбой.
— Йод! — поднял палец дядя Изя. — Озон!
В конце концов мы нашли то, что искали, — место, где можно было приклонить голову. С этого дня мы тоже стали называться дачниками.
Едва освободившись от вещей, отправились на берег. Взрослые, дети, кто на животе, кто на спине — пуговице упасть негде! — лежат на солнышке и дышат знаменитым морским воздухом. Вокруг шум, галдеж — оглохнуть впору. Это и есть пляж.
Во время первого же купания, нечаянно нахлебавшись воды, я сделал открытие: она в Черном море ужасно соленая. Теперь понятно, почему селедка, которую бабушка покупает в магазине, тоже соленая.
Дядя Изя сказал, что я плавал, как топор. Ха-ха, где это он видел, чтобы топор плавал? А я как зажмурюсь да как замашу руками — только брызги летят во все стороны. Настоящий пловец!
— Хватит! — кричит, стоя на берегу, дядя Изя. — Вылезай! Ты уже дрожишь, как цуцик.
По правде говоря, я и в самом деле немного замерз, но из воды выходить не хочется, так и плескался бы до ночи. Однако с дядей Изей шутки плохи. Все напутствия, которые я выслушал перед отъездом, он усвоил в тысячу раз лучше меня.
Я бросился на горячий песок и задумался: «Странное дело! Здесь, на пляже, взрослые, кажется, забывают, что они взрослые, — возятся в песке, выискивая необыкновенные ракушки, лепят замки и дворцы, гоняются друг за другом, брызгаются, закапывают друг дружку в песок, так что одна голова торчит наружу, точно кочан капусты… Все это, по-моему, происходит оттого, что на пляже взрослые, как и дети, разгуливают почти нагишом».
Рядом с дядей Изей, набросив на голову белую простыню, сидела маленькая старушка. Нос у нее был прикрыт клочком бумаги, одну руку она козырьком приложила ко лбу, как пограничник в дозоре.
— Знаете, — обратилась она к дяде Изе, — на пляже какое-то особенное солнце. Только вчера приехала, а уже вся сгорела.
Как сгорела? Я открыл глаза и с любопытством поглядел на старушку. В этот миг легкий порыв ветра сорвал с ее носа приклеенную бумажку. То, что мы обычно называем носом, у бедной старушки было больше похоже на недочищенную морковку.