Или вот еще пример. Почти все взрослые курят, и никто ничего. Но стоило дядиному другу Лене научить меня пускать изо рта кольца табачного дыма — поднялось такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
В прежние времена, рассказывает старый Барбиеру, с детьми так не цацкались. Цапнешь утром кусок мамалыги, если она, конечно, есть, и до самого вечера только тебя и видели. А теперь? Утром молочко, хлеб с маслом, потом школа, аккордеон — носятся, как с писаной торбой… Что говорить, быть в наше время ребенком — одно наказание.
И вот однажды после обеда лежу я на кровати, верчусь, не могу уснуть и прислушиваюсь от нечего делать к дыханию дяди Изи. Когда он спит, у него не голова лежит на подушке, а подушка на голове. Мама рассказывала, что эта привычка появилась у него с войны, когда они эвакуировались. Эшелон без конца бомбили, и мальчик дядя Изя зарывался головой в узлы: ему казалось, что так безопаснее. Он медленно втягивает в себя воздух, задерживает дыхание, а уж потом с тонким присвистом выдыхает. Я попробовал дышать в унисон с ним — не получилось: мне никак не удавалось задержать дыхание. После нескольких неудачных попыток это занятие мне надоело, и я начал задремывать, но тут за окном послышался зычный бас Ивана Кирилловича:
— Люся, я пошел!
Меня точно иголкой в одно место укололи. Соскочив с постели, я мигом выбежал во двор. Иван Кириллович с удочками на плече уже отворял калитку. Увидев меня, он улыбнулся в усы и подмигнул. Я все понял как надо.
На улице он протянул мне одну из трех удочек:
— Держи.
Как жаль, что никто из моих друзей не видел меня в тот миг! Послушать бы, что бы они сказали. Мишка Ворона наверняка бы прокаркал, шмыгнув носом: «Удочку дегжать каждый может, а вот посмотгим, сколько ты гыб наловишь». Завидущий Муся процедил бы сквозь зубы: «Подумаешь! Мой папа купит мне заграничную удочку». А Семка Плюнь, прежде чем сказать что-нибудь, пренебрежительно циркнул бы слюной, а потом заключил бы: «Клево».
Долго ли, коротко шли мы с Иваном Кирилловичем к морю, я не помню. Не зря мой дедушка говорит, что с легким сердцем и ногам легко, хотя, по правде, на сердце у меня скребли кошки: ведь я ушел без спросу. Но, согласитесь сами, будить дядю Изю было бы слишком жестоко: море и так отнимает у него массу здоровья.
Спустившись с косогора, мы оказались под огромным железнодорожным мостом, переброшенным через пролив, связывающий Днестровский лиман с морем.
— Пришли, — пробасил Иван Кириллович. — От туточки оно и есть, наше заветное местечко.
Дрожа от волнения, я размотал удочку и нацелился было забросить ее, но Иван Кириллович остановил меня:
— Чекай! А наживку?
Оказывается, рыбу ловить тоже надо умеючи…
Иван Кириллович залез двумя толстыми пальцами в ржавую консервную банку, достал красного извивающегося червя, который так и норовил выскользнуть, и ловко насадил его на блестящий крючок. Еще и плюнул на него.
— Так… теперь бросай. -
Схватившись обеими руками за толстый конец удилища, я взмахнул удочкой, как Срол-тряпичник кнутом, — аж в воздухе засвистело.
— Э-э, рыбак… так можно всех бычков распугать, — покачал головой Иван Кириллович.
— Ничего, — храбро сказал я, — никуда они от нас не денутся.
Между тем Иван Кириллович, разувшись и закатав штанины до колен, вошел в воду и забросил обе удочки сразу. У него тут же клюнуло — поплавки заплясали. И пошло… У меня ничего, а он то одну удочку дернет, то другую, да еще покуривает. Да еще на кукан нанизывает улов. Может, у него черви заговоренные? Или слово знает какое-нибудь, как мой дедушка?
Я уныло смотрел на мой неподвижный поплавок, и вдруг над головами у нас загрохотало, зашумело, загудело, затряслось. От страха я зажмурился и изо всех сил дернул удочку. Мне показалось, что мост вместе с поездом сейчас обрушатся прямо на нас. Но нет, поезд благополучно умчался, и все тише слышалось издали: «Тиги-динь-динь, тиги-динь-динь…» Я открыл один глаз и глянул на поплавок. Его не было. Нигде не было. Как в воду канул. И тут что-то холодное и мокрое шлепнуло меня по лодыжке. Я вскрикнул и отскочил в сторону. Живая черная большеголовая рыбка трепыхалась на песке — настоящий черноморский бычок! Не бычок даже, а целый бык! Прямо не верилось, что это я поймал его.
— С почином, — похвалил Иван Кириллович. — Вот это рыбак!
Счастливый, стоял я на берегу, снова закинув удочку в море. Стоял и терпеливо ждал, скоро ли на мосту покажется следующий поезд, — тогда-то я наверняка поймаю второго бычка.