«Ни к чему в жизни я так не стремился, ничего в жизни я так не желал иметь, как ножик, собственный ножик! Мне хотелось, чтобы у меня в кармане лежал ножик, чтобы я мог доставать его оттуда, когда захочу, резать, что захочу, — и пусть мои товарищи завидуют!»
Ах, сколько раз и я грезил о том же! Может быть, оттого-то я сразу понял того мальчишку из рассказа «Ножик» и уже с первых строк подружился с ним.
— Дурачок, — утешал я его, — что ты убиваешься? Конечно, воровать некрасиво. Вот, например, у нас в школе один из 4-го «Б» (я не хочу называть его имени) украл у одноклассницы цветные карандаши «Спартак», и его за это исключили из пионеров. Но у тебя же — совсем другое дело! Кто он такой, этот господин Герц Герценгерц? Богач, буржуй, эксплуататор… Если хочешь знать, ты ножичек этот не украл, а экс-про-прии-ровал! И вообще, я тебя спрашиваю: кто берет такой мировой, такой редкостный ножик, с двумя лезвиями, дорогими стальными лезвиями, острыми как мечи, с белым костяным черенком, — и бросает его в колодец?! Чтоб я так жил, лучше бы ты этот ножик мне подарил!.. Хотя, с другой стороны, я бы на твоем месте поступил точно так же: утопил — и концы в воду.
Читая «Рассказы для детей», я напрочь забывал о том, что юные герои Шолом-Алейхема жили в совсем другое время, в совсем другом мире, они становились моими сверстниками, моими друзьями.
Благодаря маленькому Шолому из рассказа «Скрипка» я стал по-новому относиться и к своей скрипке, которую купили мне родители, даже не спросив, хочу ли я вообще учиться музыке. Волей-неволей приходилось мне хотя бы час в день стоять, как на иголках, со скрипкой в одной руке, со смычком — в другой, и пиликать, пиликать…
Когда я дочитал до конца печальную историю Шолома, мне стало невыразимо жаль его, и я тут же предложил:
— Знаешь что? Возьми мою скрипку, возьми мой смычок и играй себе на здоровье. Кто знает, может быть, из тебя таки выйдет второй Паганини или Давид Ойстрах!.. Бери, не стесняйся! Все равно от меня, как говорит моя бабушка, толку не будет. Она говорит, что такой лентяй, как я, может стать только гицелем-собачником…
Однажды летом, помнится, я собрался тайком от родных сбежать из дому. Куда вы думаете? Да, да, во всемирно известную Касриловку, чтобы отомстить за гибель несчастной лошадки Мафусаила. Перво-наперво следовало рассчитаться с сорванцом Рувеле, бессовестно обижавшим ее, а уж потом с остальными тамошними мальчишками. Я даже уговорил бежать со мной моего лучшего друга Мишку Ворону, который никогда не лез в карман за лишней блямбой. Кто знает, думал я, мало ли какую штуку может выкинуть этот Рувеле! А с Мишкой, как-никак, вернее.
Но не папины оплеухи, щедро отвешенные мне, возмутили меня — в детстве такое забывается быстро, — после заслуженного наказания отец растолковал мне, что никакой Касриловки никогда на свете не было и быть не могло. «Эту Касриловку, — сказал он усмехаясь, — куда ты хотел бежать со своим дружком, придумал сам Шолом-Алейхем».
Нет, не хотел я верить своим ушам. Как такое может быть? Местечко, пожалуй что не меньше наших Бельц, целое местечко, где живут взрослые люди, дети, козы, собаки, лошади, — все это выдумка?! Отец наверняка ошибается…
С того далекого лета утекло немало воды, но чем дальше идет жизнь, тем ближе и дороже становятся прожитые годы. Читая Шолом-Алейхема — уже в оригинале, — я словно вернулся домой из долгих странствий.
Там, у дома номер один, где начинается улица Шолом-Алейхема, встретила меня, как мама, родная речь — мой идиш.
У матери, говорит народ, кошачья память: горькие обиды, что случается ей вынести от собственных детей, она прячет, задвигает, заталкивает в самые укромные, самые потаенные уголки души — так далеко, что вскоре и сама забывает, куда они подевались.
И вот родная речь открыла мне объятья, прижала к груди и, похоже, простила все мои грехи перед ней. Я вглядывался в милое, простодушное, исстрадавшееся лицо, смотрел не отрываясь в бездонные глаза, впитывал каждое слово, снова лакомился им, потому что слова эти имели вкус моего детства.
Слышится мне старая колыбельная песня — ее певала моя бабушка:
А вот звенит на улице, словно колокольчик водовоза, местечково-бессарабский певучий говорок — это наша соседка тетя Брайна расшумелась, распелась, разгалделась на своих троих сыновей, на «извергов», как она их величала в добрые минуты. А язык у нее был подвешен не хуже, чем у бердичевской мачехи (из книги «С ярмарки») «с ее безостановочной, богатой, цветистой речью. К каждому слову она прибавляла проклятие, часто в рифму, притом вполне добродушно».