Я роняю руки, опускаю голову и вижу на том самом месте, где только что лежал Янкель Квочка, здоровенного косматого козла. Его морда измазана пеплом, бородка обгорела, и обожженные бока выглядят так, словно кто-то наставил черные заплатки на белый саван.
— Ме-е-е! — блеет козел, выставляя острые закрученные рога. На одном из них болтается засаленная Янкелева ермолка.
Я бросаюсь обратно в гору, а разыгравшийся козел пускается за мной: вот догонит, вот боднет! Я даже чувствую, как томительно ноет то место у меня на спине, куда он сейчас ткнет своими острыми рогами. Наверху, на самом гребне, он поддевает меня и почти без усилия подбрасывает в воздух.
Я падаю и качусь по склону все быстрее и быстрее, не зная, где небо и где земля: они слились в сине-зеленый ковер. Надо что-то делать. Еще мгновение, и я погибну, Чего я жду? Мама, мама… спаси меня! Где ты, мама?!
— Я здесь, сынок. Рядом с тобой. Как всегда.
Голова кружится, ноги гудят, как после долгой дороги. Больные видения потихоньку отступают, удаляются от меня, возвращаются в непроглядную ночь. Контуры настоящего, сегодняшнего все четче проступают в синеве пришедшего утра.
Мама, усталая, измученная, с синевой под глазами, сидит рядом со мной и, как прежде, держит мою ладошку в своей руке, точно мы ни на миг не расставались. Солнечные лучи, пробившись сквозь листву деревьев за окном, запутываются в ее черных волосах, разбрасывая по ним золотые блики.
Она нагибается ко мне, прикасается теплыми губами к моему влажному лбу и чуть севшим голосом говорит:
— Слава богу, слава богу… температура прошла.
Потом распрямляется и сосредоточенно смотрит мне в лицо, как будто подводит черту под моими ночными страхами.
— Ничего, маленький, все будет хорошо.
И от целительного прикосновения ее губ, от ее мирного дыхания на моей щеке и всепонимающего взгляда мне сразу становится легко и спокойно, точно я испил глоток воды из старого колодца под старым орехом.
Лейб-ишак и три его сына
Рассказ
Вскоре после того, как Лейб-ишак со своим семейством вернулся из эвакуации, в город приехал цирк шапито. Вообще-то людям было не до веселья, но, с другой стороны, надо же и отвлечься немного. Тем более что развешанные по заборам цветные афиши выглядели с ума сойти как завлекательно: силачи с неправдоподобными мускулами держали на вытянутых руках слона; воздушные гимнасты носились под куполом, как ласточки; оранжевый полосатый тигр нырял в охваченное пламенем кольцо, которое держала над собой хрупкая девушка с выразительным бюстом… Словом, народ валом повалил на представления.
В одно из воскресений решил культурно провести время и Лейб. Он еще никогда в жизни циркачей не видел, и то, что представилось его глазам, было похоже на прекрасный сои. Оркестр играл нескончаемые марши и туши, как на еврейских свадьбах, когда сходятся гости. Роскошные, в золотых и серебряных блестках, костюмы артистов слепили глаза. Акробаты выделывали дух захватывающие сальто-мортале; жонглеры так быстро и ловко перебрасывались разноцветными булавами, что у Лейба голова пошла кругом. Фокусник в черном плаще с алой атласной подкладкой извлекал из пустого — Лейб мог бы поклясться в этом! — сундука то пару живых петухов, то уток, индюков, гусей… вот-вот, казалось, он вытащит за уши его, Лейба, собственного ишака. А временами на манеж выбегали потешные крикливые клоуны, и от одного их вида можно было лопнуть со смеху. Тот вечер Лейб запомнил на всю жизнь. Его жена Еня, надевшая ради такого случая праздничное, в белый горошек, ситцевое платье, держала на коленях маленького Ицика. Вевка и Нёня, старшие сыновья, сидели тут же, заливисто хохоча и беспрестанно хлопая в ладоши. Лейб часто оглядывался на жену, на трех своих сыновей и думал о том, до чего же им всем повезло: пережить такую войну — и уцелеть, вернуться вместе в родной город. На душе у него становилось все веселее и радостнее.
Эвакуировались трудно: румыны уже подступали к Бельцам. Особенно страшно было на паромной переправе через Днестр. При посадке Лейба притиснуло к старому еврею в помятом испачканном талесе, наброшенном на плечи, как шаль. Старик держал Лейба за рукав и страстно шептал ему в ухо: