Но она и диктанты писать не хочет: принцессам-де ни к чему писать грамотно. И чтобы избавиться от зануды-профессора, она приказывает заточить его в темницу. Здорово, а? Только в театре такое увидишь.
Но Сатар говорит, что играть надо как в жизни, иначе нам никто не поверит. И хотя живого профессора я никогда не видел, живого учителя вижу каждый день. Я вышагиваю по сцене туда-обратно (каждый шаг — три метра, не меньше) и нараспев диктую:
Сатар в целом одобряет мою игру. Но диктовать, говорит он, надо немножко тише, а то публика в зале оглохнет. Ладно, можно и тише. Но падать на колени и просить Зинку Богомолову, чтобы она меня помиловала… не дождется! В самом деле, почему я должен бухаться к ее ногам, между прочим довольно толстым? В чем моя вина? Если ей лень учиться, я должен страдать? Где справедливость? Ноги у меня деревенеют, и я превращаюсь в настоящий шкаф.
К тому же Зинка без конца ко мне придирается. Да и ротик у нее как на шурупчиках — никогда не молчит.
— Ничего тебе не сделается! — раскричалась она на одной из репетиций (Сатар как раз вышел из зала). — Большая шишка — профессор! Канцлеры и министры валяются у меня в ногах!
Зинка, очевидно, забыла, кто она есть на самом деле. А она — Булочка. Так ее прозвали за пышные щечки.
Тут я и брякнул:
— Буханка ты, а не принцесса!
Зинка так и подскочила.
— Эй, стража! Возьмите этого противного профессоришку за ворот и вышвырните из дворца!
— Ах, так? — взбеленился я. — Тогда получай!
И я вмазал этой принцессе Булочке книжкой по башке (как раз тон книжкой, из которой я будто бы диктовал).
Но с Зинкой лучше не связываться: не зря ей досталась роль принцессы. Я и глазом не успел моргнуть, как она схватила меня за волосы. Мы сцепились, как кошка с собакой. Увидев такое дело, стражники Бирюков, Местер и Мунтян кинулись нас разнимать, и не знаю, как случилось, но и они начали драться. Вскоре в сцене были задействованы все артисты. Когда Сатар вернулся, мы выглядели не лучше музыкантов из «Веселых ребят».
После этой заварушки я вообще хотел отказаться от роли: пускай другие извиняются перед Зинкой! Но ведь обидно — самому наплевать на сценическую карьеру! Быть артистом, пусть даже недолго, чтобы все на тебя смотрели, завидовали, узнавали на улице: «Артист идет!» Да-да, артист, и, может быть, не хуже, чем сам Бари, который играет в городском театре. Я много раз встречал его в городе со щегольской тростью, украшенной пестрыми значками. Они так блестят на солнце, что хочется закрыть глаза. Бари не ходит — он шествует, он плывет. А вместе с ним — его трость. Все его знают, все с ним спешат поздороваться, и он, даже отвечая на поклоны, показывает себя большим артистом: ловко перебрасывает трость из правой руки в левую, слегка приподнимает шляпу, словно под ней сидит маленькая птичка и если шляпу поднять выше, она может выпорхнуть. И лишь под занавес этого обряда Бари дарит вам радушную улыбку и с невыразимой дикцией произносит свое знаменитое: «Я вассс привэт-ссс-твую!»
Сатар утверждает, что на сцене Зинка уже не Зинка, а я — не я.
— Она — принцесса, а ты — профессор! Все! Иди домой и учи роль.
И мне приходится каждый день после школы запираться в комнате, где у нас стоит высокое зеркало, и кривляться перед ним — падать на колени и истошно кричать: «Ваше высочество! Сжальтесь! Освободите меня из тюрьмы!»
И вот, наконец, настал долгожданный день премьеры. Перед началом, уже одетые в театральные костюмы, мы столпились у щелки в темно-красном плюшевом занавесе. Это захватывает: стоять на цыпочках и подсматривать, что делается там, в зале, где собралось сегодня чуть не полгорода. То один, то другой из нас припадает к щелочке и комментирует вслух:
— Тетя Валя — в первом ряду, с малышней.
— С метлой или без?
— Со звонком!
— А вон Иван Кузьмич… припарадился!
— И моя сеструха пришла. С Борькиной мамахен разговаривает.
— Пусти-ка, дай глянуть…
Сатар носится по сцене как заведенный, придирчиво осматривает декорации (их сколотил для нас отец Васьки Мунтяна). Одного о чем-то спросит, другому поправит воротничок, третьему что-то подскажет… Он обращается с нами как настоящий режиссер с настоящими артистами.
— Канцлер, — спрашивает он Фингермана, — ты еще не потерял свой лорнет?