Но не бывает правил без исключений. Расскажу только о двух из них. Некоторое время с нами жил высокий худощавый парень с рыжими приказчицкими усиками, которые он время от времени перекрашивал в черный цвет. Мы называли его Корреспондентом, а числился он в клубе руководителем агитбригады. В первые дни после получки Корреспондент вел разгульный образ жизни, приличествующий скорее гусару, нежели приказчику. Его окружала толпа дружков, но деньги, как заметил еще Шолом-Алейхем, круглые, и не успевали они укатиться от Корреспондента, исчезали и его приятели. Но гусар оставался гусаром. На последний рубль он брал такси и подъезжал к ресторану «Интурист», где заказывал чашечку кофе. Вечером он «подъезжал» уже к Иосе с просьбой подкинуть трояк.
— На днях я должен получить гонорар, — уверял он, — так что спи спокойно…
Почти каждый вечер наш сосед засиживался допоздна, трудясь в поте лица над своими корреспонденциями. Стол был завален множеством газет, журналов, всевозможных вырезок. Корреспондент вкалывал. Он переписывал информации и статейки из разных газет, менял названия, переставлял абзацы, стриг, клеил, правил, и язык его работал непрерывно, заклеивая конверты. Материалы неутомимого репортера разлетались по всей стране. Поразительно! Такую аферу вряд ли придумал бы и Менахем-Мендл, предприимчивый «человек воздуха». Сами посудите: не надо никуда бежать, спешить, ехать, расспрашивать очевидцев, добывать сведения, сочинять, волноваться, пробивать… Знай сиди с карандашом и авторучкой, переписывай и клей. А гонорар капает и капает. Из десятков перелицованных Корреспондентом заметок две-три обязательно где-нибудь да появлялись. Иной раз даже «Маяк» откликался на сообщение «нашего внештатного корреспондента».
— Пресса, — говаривал он, развалясь на стуле в матросской своей тельняшке и так называемых «семейных» трусах, — пресса — это седьмой континент! У кого только нет печатных органов: у летчиков, учителей, железнодорожников, строителей, экономистов, артистов, связистов… не говоря уж о том, что в каждом крупном городе есть своя «вечерка». И неужели все они скопом не прокормят одного, бедного, но гордого художника слова?
— Но ведь нечестно!
— Почему? Разве я извращаю факты или высасываю что-нибудь из пальца? Напротив! Я катализирую всесоюзный обмен информацией, несу ее массам.
Иногда Корреспондент уставал от культуртрегерства и шел, как он выражался, «по бабах». Заманив в общежитие очередную поклонницу своего таланта, он гасил свет и вывешивал на двери табличку «Фотолаборатория». Это должно было служить предостережением нам с Иосей.
Не знаю, чем кончилась его журналистская карьера, но из клуба Корреспондента скоро поперли: видать, он был таким же режиссером, как и газетчиком.
Однажды вечером, вернувшись с Иосей из кино, мы застали в комнате нового обитателя. Он был, по нашим понятиям, староват — лет тридцати. К тому же наличествовал животик с небольшим соцнакоплением. Новенький лежал на «транзитной койке», почесывая волосатую грудь, и мечтательно смотрел в потолок. Увидев нас, он вскочил и приветливо протянул руку.
— Зовите меня просто Яшей. Инженер и убежденный холостяк. Вредных привычек у меня нет, но есть затрудняющая женитьбу: по ночам я, бывает, похрапываю.
Мы с Иосей переглянулись.
— Но если вы привыкнете к моему храпу, — продолжал инженер, — мы заживем замечательно. Трое в одной комнате — это почти что трое в одной лодке. Не хватает только собаки.
— Зато есть скрипка, — Иося указал на меня.
— Так ты скрипач? — еще больше обрадовался Яша. — Меня тоже в детстве учили. До полонеза Огиньского дошел…
«Еще один меломан, — подумал я. — Интересно, какой фокус он выкинет?»
Фокус оказался простой. В ту же ночь был мне страшный сон: я лежу на лесной поляне, окруженный стадом медведей. Они ревут так громко, что мои барабанные перепонки чуть не лопаются. Хочу убежать, но боюсь, что медведи меня разорвут. Внезапно поляна разверзается, и я проваливаюсь прямо в ад. Там жарко, страшно и пахнет серой. Я кричу, бегу и — просыпаюсь.
Иося сидел на кровати, как факир, по-турецки подобрав ноги, с головой, обвязанной полотенцем. Одну за другой он зажигал спички, но с «транзитной койки» несся такой храп, что спички гасли.
— Крепко ты спишь, — вздохнул Иося. — А я уже больше часа наслаждаюсь этим духовым оркестром.