…опять поют.
Ах, как они дразнят нас, эти звуки!.. И вдруг раздается долгожданное:
— Са-пож-ни-ки-и!
Это значит — лента оборвалась.
Двери распахиваются, словно их вышибает волной спертого воздуха. На улицу вываливаются покрасневшие вспотевшие зрители, переводя дух и торопливо, оглядываясь в зал, закуривают.
Теперь не зевай.
Пока дядя Илюша налаживает аппарат, мы проскальзываем внутрь. Я разыскиваю в темноте бабушку и, пробежав по ногам, забираюсь к ней на колени. Она качает головой, но все-таки обнимает меня. Над головами вспыхивает квадратный луч.
Почему только на этот фильм не пускают детей? Никто даже не целуется. Наоборот, все время танцуют и поют: «Ичиги-дана, ичиги-дана, дана-опердана». Странные они, эти взрослые…
…Ну вот, высунулся из окошка и опять свалился с табуретки. Кажется, цел. Однажды я так ушибся, что на лбу вскочила огромная шишка. Когда бабушка начала вминать ее обратно в голову серебряной ложкой, я не плакал, но слезы почему-то сами лились из глаз. Тогда бабушка взяла с меня слово, что на горище я больше не полезу и у окна торчать не буду. Но что делать, если на чердаке мальчишка чувствует себя чуточку ближе к небу, если, когда он глядит в окошко, ему кажется, что он вовсе не мальчишка, а птица, летящая над миром?
По соседству с нами живет дядя Копл — чистильщик обуви. Целыми днями он сидит у ворот базара на низкой скамеечке и машет двумя косматыми растрепанными щетками. Утром, когда дядя Копл отправляется на работу, я поджидаю его у калитки.
— О, сосед! — уважительно сипит дядя Копл прокуренным голосом, и на его тонкой загорелой шее ходит вверх-вниз острый кадык. — Хорошо тебе: торопиться некуда. А вот меня ждут не дождутся грязные сапоги и пыльные башмаки… Покурим?
— Покурим! — отвечаю я, очень довольный.
Дядя Копл ставит на землю свой ящик, лезет в карман и, вытащив сложенную в несколько раз газету, ловко отрывает от нее прямоугольный клочок бумаги. Потом он сует руку в другой карман потертых галифе и долго елозит там пальцами, сгребая табачок. Мне всегда кажется, будто у него в кармане бегает маленькая мышка, которую он хочет ухватить непременно за хвост. Наконец он вытаскивает жменьку махорки, бережно раскладывает ее в бумажном желобке, скручивает цигарку, заламывает ее конец и, облизнув шов, закуривает.
— Ох и зла же моя махорочка! — говорит он, выпустив разом изо рта и из носа клубы сизого дыма. — Не то что ваши папиросы-шмапиросы…
После работы дядя Копл обязательно заглядывает к Грузину. В «киношные» дни двери у дяди Гриши не закрываются. Почти все мужчины, прежде чем зайти в клуб, сначала «отмечаются» у дяди Гриши, а уж потом идут смотреть кино.
Что это значит? Это значит, что у Грузина всегда можно выпить стаканчик доброго молдавского вина да еще закусить, — если тетя Соня в настроении, — ломтиком пастрамы. Потому-то чистильщик и заходит каждый вечер к дяде Грише — «отмечается». А как «наотмечается» вдоволь, станет посреди улицы и давай кричать:
— Вы, наверное, думаете, что, кроме грязных штиблет, Копл ничего не видит? Ошибаетесь, граждане хорошие! Я в лица смотрю! Они все живые!
Дядя Копл живет одиноко, в маленьком домишке, замызганном, как штиблеты, которые ему приходится чистить на базаре. У него никто не бывает, и даже тетя Рива, знающая о каждом жителе нашей махалы все и еще чуть-чуть, может рассказать про дядю Копла не больше, чем другие женщины, которые, сидя по вечерам на лавочке, перемывают кости соседям.
— Копл-чистильщик? Одинок, бедняга, как бог!
— Кожа да кости!
— Зато душа золотая…
— Все они золотые! Полюбуйтесь, еле на ногах стоит!
Мне хорошо с дядей Коплом. Когда мы вместе, я перестаю быть маленьким, а дядя Копл — большим.
Однажды я, как обычно, поджидал соседа у калитки. Стоял и думал: раз уже стою, почему бы мне не зайти к нему? Толкнул дверь, она открылась. Я вошел в коридор, и вдруг сзади щелкнул замок и стало темным-темно. Ни зги не видно, хоть караул кричи.
Вообще я ужасно боюсь темноты. Мне сразу представляется, как из всех щелей выползают страшные чудища с крысиными хвостами и длиннющими зубами. Еще я боюсь Черной Руки. Мне про нее рассказал по секрету мой друг Мишка Ворона. Ночью, когда люди спят, Черная Рука вылезает из норы и душит маленьких детей. После Мишкиного рассказа я несколько ночей не мог спать: только закрою глаза — и сразу вижу Черную Руку, похожую на толстую змею из «Тарзана», только вместо головы у нее торчат во все стороны хищно изогнутые пальцы с острыми когтями. Я с криком вскакивал и пускался скакать по дому — точь-в-точь наша коза.