— Ой, дяденька! Отпустите, я больше не буду!
— Не будешь? Знаю вас!
Пацан рвался из рук, тер глаза, шмыгал носом.
— Перестань вопить! Как фамилия?
— Ой, забыл!
— Забыл? — И Шабсович стращал воришку: — Вот отведу в милицию — сразу вспомнишь!
На крик сбегались зеваки, и каждый считал своим долгом вмешаться.
— Пристал к ребенку… — шумно вздыхала какая-нибудь тучная дама с черными усиками над верхней губой. — Тоже мне вора поймал! Когда они нужны, так их нет…
— Не могу с вами согласиться, мадам! — мужчина в длинном светлом макинтоше на всякий случай подлизывался к стражу порядка. — Товарищ участковый абсолютно прав. Если их теперь не остановить, завтра они сядут вам на голову.
Старичок с молитвенником под мышкой, тащившийся из синагоги, что стояла тут же, на Кишиневской, тоже вставлял свое мудрое слово:
— В десять лет я уже читал Гемару наизусть… прости нас, господи в вышних…
Издалека слышался визгливый женский голос: это появлялась на горизонте мамаша пленника. Пойманный мальчишка начинал верещать еще громче.
— Мусик, жизнь моя! Что ты такое натворил?
По обе стороны от нее бежали, как пристяжные, двое мальчишек. Еще несколько минут назад они болтались здесь, в одной компании с Мусиком.
— Товарищ милиционер! — глотая воздух, восклицала женщина. — Поверьте мне: Мусик ни в чем не виноват!
— Мои слова! — подтягивала усатая дама. — Слово в слово!
Шабсович тем временем брался за кожаный планшет, что висел у него на боку.
— У вас никто не виноват, — ворчал он. — А если попадет под машину? Об этом вы думать не хотите!
— Бог с вами, товарищ милиционер! — хваталась за сердце мать Мусика. — Умоляю вас: к чему эти протоколы? Вечером отец ему всыплет как следует! — И она так щипала Мусика под лопаткой, что пацан аж прогибался. — Сколько раз говорила: не бегай сюда, зараза!
Макинтош снова совался с советами:
— Я бы все-таки рекомендовал, товарищ участковый, информировать школу…
— Без вас знаю! — огрызался Шабсович. — Не кучкуйтесь, граждане. А вы, гражданка Нудельман, задержитесь.
— Вы таки запомнили мою фамилию? — кокетливо ахала мамаша. — Очень любезно с вашей стороны. Мусик, сию же минуту домой!
Пацан вместе с товарищами, очень довольный, испарялся, а Шабсович поправлял сбившуюся портупею и строго поднимал палец:
— Смотрите, гражданка Нудельман. Если ваш сын еще раз…
— Боже упаси! Будьте спокойны… я лично вырву ему ноги и руки!
Она частила, размахивала руками, забегала вперед, на мгновение останавливалась и сыпала дальше:
— Вы не знаете моего Мусика! Это золотой ребенок! Такое ему никогда в голову не придет. Но если он их заставляет…
— Кто?
— Неужели вы не догадываетесь, о ком я говорю?
— А конкретно?
— Конечно же о нем — о Вевке! Дети боятся этого бандита, как огня… Но имейте в виду: я вам ни слова не говорила!
И, оглядываясь, она исчезала.
«Снова Вевка», — с досадой думал Шабсович.
Собственно говоря, он и без ябед гражданки Нудельман хорошо знал, что свекольный промысел организовал старший сын покойного Лейба-ишака. Вевка попортил милиции немало крови. Шабсович и так и этак к нему подступался: устраивайся на работу, живи как люди. Возьми пример хоть с твоего брата Ицика-чеботаря. Но все как горохом об стенку. Вевка с годами заматерел, сам уже на дела не ходил, а предпочитал нанимать мальчишек.
Гавриел все же решил снова к нему наведаться.
Вевка сидел на крыльце и играл в очко с тремя подростками. Шабсовича они приметили, только когда заскрипела калитка. Карты с трех сторон полетели в руки Вевки.
— Что же вы перестали играть? — спросил Шабсович.
Он подошел ближе и протянул руку. Вевка нехотя подал ему колоду.
— Разве в милиции уже нет карт? — лениво поинтересовался он.
— В милиции нет картежников, — в тон ответил Шабсович, ловко тасуя растрепанную колоду. — Вон там, у твоей правой ноги валяется еще одна карта.
— И все-то вы замечаете, — ехидно ухмыльнулся Вевка.
— Такая работа…
Вевка наклонился за картой, подбросил ее на ладони.