— Туз червей. К чему бы это?
— К сердечному разговору, — ответил Шабсович и, согнав с крыльца одного из подростков, сел на его место. Ребята на цыпочках потянулись к калитке.
— Смываетесь? — миролюбиво сказал милиционер. — Ладно, идите. Я все равно каждого из вас навещу.
Калитка закрылась, и Шабсович остался наедине с Вевкой.
— Вы снова мораль мне читать пришли? Ну-ну… — Вевка откинулся к перилам, надвинул на глаза клетчатую кепчонку.
— Во-первых, сядь как положено, — сказал Шабсович. — Не в театре все-таки. Во-вторых, не забывай, с кем разговариваешь.
— Извиняюсь, гражданин начальник. Слушаюсь.
Шабсович закурил, помолчал, потом, глядя Вевке в глаза, быстро спросил:
— Буряки где прячешь?
Вевка бросил невольный взгляд на сарайчик в глубине двора, но тут же спохватился и потупился.
— Какие буряки? Никаких я буряков не знаю.
— Так-таки? — удивился Гавриел, — А те, что пацаны для тебя воруют с машин?
— Для меня? Докажите!
— Сейчас докажу, — сказал Шабсович, — Встань-ка со своего насеста.
И он двинулся к сараю.
— А ордер на обыск у вас есть? А понятые где?
— Ува, какие мы слова знаем! — и Шабсович потянул Вевку за рукав. — Иди вперед, законник.
Не надо было быть знаменитым сыщиком, чтобы сразу после взгляда, который Вевка бросил на сарай, понять, где он держит краденую свеклу. В углу стояли, приваленные друг к другу, несколько мешков. Из дыр торчали длинные хвосты буряков, облепленные засохшими комками земли.
— Это что такое? — спросил Шабсович.
— Нёня, брат вчера принес, — с ходу начал выкручиваться Вевка.
— А Нёне зачем? Свиней кормить?
— Вы его спросите!
В глазах Вевки снова заиграли наглые огоньки.
Гавриел рассердился. Кровь прихлынула к его щекам, в ушах зазвенело. Мгновенным движением он взял Вевку за грудки и притянул к себе.
— П-паскудник! — сказал он, слегка заикаясь. — Родного брата подставляешь?
Вевка перетрусил. Он вытаращил глаза и захрипел:
— Не имеете права так обращаться. Незаконно.
— О законах вспомнил, выродок! Пристрелить бы тебя — людям бы легче дышалось. Сегодня же отвезешь свеклу на сахарный завод. Вот на этой самой отцовской тележке. Квитанцию мне, ясно?
Участковый разжал пальцы и толкнул Вевку на мешки. Потом, отдышавшись и расстегнув пуговицу на кителе, сел сам. Фронтовая контузия давала о себе знать.
Жил он по-прежнему у тети Баси, в старом домике на Тиосах. Личная жизнь не складывалась, не считая того, что ему присвоили звание старшины. Это, видать, был его «потолок». Он закончил вечернюю школу, и даже неплохо, но на семейном фронте все оставалось без перемен.
Больше всего это волновало тетю Басю. В свободные вечера или выходные дни она буквально гнала Гавриела из дому.
— Что ты сидишь в четырех стенах? Один — никто.
— Почему один? А ты? — отшучивался Гавриел.
— Не морочь мне голову! У твоих друзей уже большие дети… Вы только посмотрите! Принцессу он себе ищет!
— На принцессе мне начальство не позволит жениться…
И тем не менее Гавриел надевал единственный костюм и отправлялся в центр. Изредка он заходил на танцы в Дом офицеров, чаще в кино. Но приятнее всего было навестить друга, Митю Стрымбану. Друзей у Гавриела было не так уж много, потому что и свободным временем для них он не располагал. Но с Митей Стрымбану сдружился с первого дня, когда они вместе пришли на службу в милицию. Стрымбану тоже был участковым, только в другом районе города — в Слободзее. Жил он с женой и тремя детьми в пригородном селе Стрымба (отсюда и пошла фамилия). Точнее сказать, еще недавно Стрымба была селом, а теперь она входила в городскую черту.
Жена Мити Ленуца, смуглолицая веселая молдаванка, относилась к Гавриелу как к родному. В этой гостеприимной семье он чувствовал себя своим: помогал Мите копаться в огороде, а иногда и рыбачить с ним ходил на знаменитое озеро близ Стрымбы. Заядлым рыбаком Гавриел не был, но любил в компании посидеть у воды. Придет, бывало, позагорает, а потом, в самый клев, с плеском кинется в воду, вызывая негодование товарища.
— Больше не возьму тебя! — злился Митя. — Всю рыбу распугал!
Митины сыновья называли Гавриела кумом: так звали его между собой Митя и Ленуца, потому что старшего мальчика они окрестили в честь Шабсовича.
— У нас, у евреев, — толковал Гавриел, — детей в честь живых не принято называть.
— Ничего, — отмахивался Митя, — если ты назовешь своего первенца моим именем, я возражать не стану. Но ты, похоже, не торопишься.
— Встретить бы такую, как твоя Ленуца, — не раздумывал бы ни минуты.