— Ребенка сглазили! — пугалась бабушка. — Авром, что же ты спишь? Скажи заклинание!
В темном коридоре у дяди Копла мне стало страшно, как никогда в жизни. Я почувствовал, что мои губы мелко задрожали — вот-вот расплачусь.
— Кто там?
Впереди открылась дверь, и в светлом проеме вырос дядя Копл.
— О, сосед! Что же ты стал в коридоре? Входи!
Я влетел в комнату как угорелый.
— А я, понимаешь, лежу себе и думаю, кто это там пожаловал. Воровать, так у меня много не наворуешь.
Он улыбнулся и сел на узкую железную кровать. Она жалобно скрипнула: «Ой, тяжело!»
— Понимаешь, сосед, вчера у Грузина хватил я, видать, лишнюю каплю…
Дядя Копл вздыхал и почесывался под мышками, а я между тем, стоя посреди комнаты, разглядывал его убогое жилье. Из-под кровати выглядывал ящик со щетками, у окна громоздился неуклюжий стол; под одну из ножек была подложена круглая коробочка с ваксой. По рваному краю початой консервной банки разгуливала серая муха с красноватой головкой и, похоже, совсем не боялась поранить брюшко.
— Садись, гостюшка! — спохватился дядя Копл и подставил мне табуретку. — По правде говоря, я уже забыл, как гостей принимают. Да, совсем из головы вылетело! У меня ведь есть баночка айвового варенья! Один клиент расплатился…
Продолжая говорить, он вышел в коридор, туда, где еще минуту назад у меня пятки чесались от страха.
— Любишь варенье? Все дети, я знаю, любят варенье.
Лампочка на крученом шнуре, усеянная черными точечками, точно булка маком, паутина в уголках голых стен — вот и вся мебель. Только висит над кроватью пришпиленная кнопкой фотокарточка.
— Есть такое дело! — дядя Копл вернулся с баночкой в руках. — Сейчас будем пировать.
— А там у вас кто? — спросил я. — Там, на карточке…
Дядя Копл бережно поставил варенье на стол и принялся всматриваться в фотографию, будто впервые увидел ее.
— Это? Один мой знакомый…
Помню его лицо. Молоденький солдат. Пилотка набекрень. Щеточка длинных усов. Лихой вояка!
В комнате было тихо. Серая муха с красноватой головкой, жужжа, как истребитель, вилась над банкой с вареньем.
— Узнаёшь? — усмехнулся дядя Копл. — Это я и есть. В сорок четвертом, после госпиталя.
Война… Это слово для нас, детей тех лет, звучало как-то по-особенному притягательно. Когда мы произносили его, оно таяло во рту, как леденец. И марши, марши Победы!
Война-войнушка… есть ли на свете игра зажигательнее? Каждая палка стреляет, надо только закричать: «Тра-та-та-та!» Один падает раненый, другой — убитый. Но вот мама кричит: «Хватит! Марш домой!» — и войне приходит конец. Раненый тут же становится здоровым, а убитый — живым. Наша война, война мальчишек, была и останется самой бескровной из всех войн на земле.
Сидя на краю кровати, дядя Копл сворачивал очередную цигарку и рассказывал тихо, словно самому себе:
— Жили мы в Балте… есть такое местечко на Одессщине. Жили не тужили, растили детей. У нас с Зиночкой их было, нивроко, трое — Дора, Маня и Левочка…
Он закурил и вытолкнул изо рта кончиком языка крошку махорки.
— Говорю, жили-радовались. И было отчего. Старшая моя, Дорочка, уже заканчивала восьмой, Манечка — пятый. А Леву-мизинчика в школу собирали. Если бы не война…
Дядя Копл замолчал, беспокойная косточка кадыка на худой шее вдруг остановилась, точно он ею подавился. Но вот затянулся, закашлялся, и она снова задвигалась под смуглой кожей — вверх-вниз.
— Ох и зла же моя махорочка!..
Он разогнал рукой дым, и я увидел его лицо. Он был очень похож на своего «знакомого» с фотокарточки.
— А знаешь, ведь я был разведчиком. Помню, привели как-то с ребятами в роту «языка». Длинный такой фриц, тощий. Его так и трясло от страха, только два слова мог выговорить: «Гитлер капут!» Ну вот, стоит он и дрожит, а командир ко мне: «Выручай, товарищ сержант! Говорят, еврейский и немецкий почти что один язык. Помоги допросить пленного». — «Если надо, — отвечаю, — значит, надо». Спрашиваю фрица по-нашему, по-человечески: «Жить хочешь, мать твою?» А он отвечает: «Гитлер капут!» Понял, зараза, дошло! Веду допрос дальше: «Кто ты есть, из какой части?» Он как застрочит, я даже рот разинул. Командир спрашивает: ну что, мол, что он говорит? «Он говорит, — докладываю, — что Гитлеру капут». — «Это мы и без тебя поняли. А дальше, дальше то что?» — «Дальше? Понимаете, товарищ капитан, эти проклятые фашисты нам весь еврейский испоганили…»
Я засмеялся, и дядя Копл тоже.
— А потом?
— Потом… — повторил дядя Копл. и его лицо поскучнело, стало привычным, теперешним. — Потом контузия, четыре месяца по госпиталям…