«Да, мы осваиваем новые земли, летаем в космос, но становится ли от этого человек лучше, добрее, искреннее?»
Жизнь Шла своим чередом. К середине шестидесятых город разросся, раскинулся вширь. Появились новые микрорайоны с названиями на западный манер: Пятый квартал, Шестой квартал, Седьмой, Восьмой… — словно и тут шло соревнование под девизом «Догоним перегоним».
Центр города тоже стал потихоньку меняться. Старые, еще с довоенных времен оставшиеся постройки, мануфактурные магазинчики, фотоателье, парикмахерские, вытянувшиеся вдоль бывшей Александровской, в один прекрасный день гуртом снесли, и все это место залили асфальтом. Теперь город мог гордиться широкой пустынной площадью, где два раза в году, на Первое мая и Седьмое ноября, проходили праздничные демонстрации и где под Новый год устанавливали здоровенный столб, весь в дырах от гвоздей, и, забираясь на стремянки, приколачивали к нему снизу вверх маленькие пушистые елочки. В результате вырастала высокая лесная ель-красавица в гирляндах и фонариках. В будние дни площадь пустовала, но по субботам там устраивали гулянья. Из нижних кварталов поднимались к ней на променад обыватели. У народа это называлось: идти в город. Разнаряженные, расфуфыренные кто как мог, крутились семьями и парами из одного конца площади в другой и обратно. Встречались, собирались кучками, обсуждали последние события в городе, республике и стране, потом снова расходились, и так до темноты.
Но вскоре голубые экраны телевизоров засветились почти в каждом доме, и на площадь ходить перестали. Телевизор заменил гулянья и встречи. На крышах, как тощие железные грибы, вырастали антенны разной высоты и формы. Лучших насестов для ворон, казалось, и придумать было нельзя. Но где там! Когда у кого-нибудь начинала барахлить картинка, на улицу выбегали всей семьей и разгоняли живые помехи криком и камнями. Один хозяин из Цыгании даже вооружился охотничьим ружьем и устроил настоящее побоище. Но потом выяснилось, что вороны пали невинной жертвой невежества: у охотника просто зашалил кинескоп. Больше того, ему еще пришлось заплатить Шабсовичу штраф за применение огнестрельного оружия в городской черте.
Старого домика на Тиосах не стало, а Шабсович с тетей Басей получил двухкомнатную квартиру в новой пятиэтажке.
С годами тетя Бася стала очень похожа на покойную бабушку. Она постарела, даже ворчать перестала и только изредка грустно говорила племяннику: «Я уже, наверно, не доживу до того, чтобы понянчить твоих детей». Во двор спускалась редко, больше сидела ив балконе и. как бабушка, тяжело вздыхала, словно эти вздохи достались ей по наследству: «Ой, господи, господи… Живешь в этих домам, на этажах, как между небом и землей…»
В последнее время она чаще жаловалась на сердце и перед сном выставляла на табуретке у постели всевозможные бутылочки, склянки, порошки.
— Ты уже открыла свою аптеку? — подшучивал Гавриел.
— Э, — кряхтела тетя Бася, — она помогает, как мертвому припарки.
Однажды посреди ночи Гавриел проснулся, точно его толкнули.
— Мальчик мой, — тихо звала тетя Бася.
— Что случилось? Тебе плохо?
Она показала рукой, чтобы он сел к ней на постель.
— Сейчас я дам тебе принять что-нибудь, — схватился еще сонный Гавриел, перебирая склянки на табуретке.
— Не надо, — остановила его тетя.
Она дышала с трудом и хватала губами воздух, словно глотками отпивала его.
— Ничего не надо, — повторила она. — Пришло мое время.
— Какое время, тетя? Что ты такое говоришь?
— Нет, Гаврилик, я слышу их голоса. Они зовут меня.
Взяв руку племянника, она поднесла ее к своему сердцу.
— На моей могиле пусть будут высечены имена твоей бабушки и твоего отца. Один бог знает, где их кости лежат…
Потом тетя велела Гавриелу наклониться и поцеловала его в лоб.