У Ханци — ее любимый тонкий стакан с вычурным подстаканником. Она быстро расправляется с чаем и начинает рассказывать о своих детях, выкладывает другие новости, накопившиеся за неделю.
— Мой зять ходит сам не свой, — сообщает она.
Эла даже отодвигает чашку.
— Что-нибудь случилось?
— Ничего особенного. Они выбирают нового заведующего.
— А старый им уже не годится?
— Не то чтобы… Просто новый, с божьей помощью, будет лучше старого. Я знаю? Сейчас такая мода.
— Да-да, — кивает подруга и бросает взгляд на стоящий в углу телевизор. — На этой неделе таки передавали, что кого-то снимают. Но кого, я не расслышала из кухни… Ладно, лишь бы на земле было тихо!
— Очень ему это надо, — бормочет Ханця, жуя очередной коржик.
— Надо? Кому?
— Я имею в виду, что ему не надо.
— Так кому же?
— Ихнему президенту. Если бы он и его жена пережили хоть половину того, что имели мы во время войны.
— Что говорить! — соглашается Эла. — Одно слово — их образ жизни!
— Конечно, если у людей нет никаких забот на голове!.. Кстати, я недавно видела в нашем гастрономе Тамару. За мясом мы стояли. Мой зять не может без мяса на обед.
— А что за Тамара?
— Ну, та, которая жила напротив Мани-сапожницы.
— И что же?
— Ее тетя недавно умерла.
— Ай-я-яй! Я ее знала… Еще совсем не старая женщина, на два года старше меня.
— А Янкеля-жестянщика помнишь?
— Чтоб я не помнила Янкеля-жестянщика! Ты уже забыла, как он в позапрошлом году ко мне сватался?.. Неужели он тоже?
— Боже упаси! Наоборот.
— Что значит наоборот?
— Женился.
— На ком же? — пугается Эла.
Ханця проводит ладонью по губам, стряхивая крошки.
— Твои коржики прямо тают во рту.
— Ты еще в молодости была вредная, — сердится Эла. — Я тебя не про коржики спрашиваю.
— Он женился на Мане-сапожнице, — хладнокровно отвечает Ханця.
Эла поджимает губы, цепляет кончиком ложечки очередную ягодку и, прежде чем слизнуть ее, говорит с ухмылкой:
— Значит, из сапожницы она теперь будет жестянщицей. Мазлтов!
— Тамара рассказывает, — Ханця подливает масла в огонь, — что один месяц они живут у ее детей, а второй месяц — у его детей.
— Понимаю, — отвечает Эла, — молодожены боятся, чтобы их дети не обиделись друг на друга.
Некоторое время обе молчат, и в их молчании заключено, пожалуй, больше, чем можно сказать словами. Оно роднит старух, делает их такими похожими, как не случается даже между родными сестрами.
— Сейчас ты будешь смеяться, — говорит наконец Эла.
— Что же?
— Всю неделю мне снится, что я получаю письма.
— От кого? У тебя же никого нет.
— Это ты мне скажи: от кого? Прошлую неделю каждую ночь снился наш двор, наша Цыгания, а теперь вдруг письма. Совсем старуха стала…
— Ну, а так у тебя ничего не болит?
— Дай бог, чтобы хуже не было, — Эла придвигает к Ханце блюдо с коржиками. — Возьми же, люба моя, еще парочку, ты их любишь.
— Видать, они меня уже не любят…
Около полудня Ханця встает из-за стола.
— Надо бежать.
— Посиди немножко. Может, подогреть еще чаю?
— Нет, Эла, спасибо. Дети не сядут за стол, пока я не подам им обед.
— Да-да, дети… — вздыхает Эла.
Они вместе выходят в коридор. Эла подает Ханце пальто.
— На дворе сегодня страшный холод. Смотри не простудись.
Прощаясь, Ханця говорит:
— Если бы у тебя хотя бы был телефон…
Они целуются, как будто расстаются навек.
— Бог даст, доживем до следующего воскресенья.
— Бог даст…
И снова Эла стоит у окна. Она провожает взглядом автобус, который увозит Ханцю домой, к ее детям, и следит за ним долго, пока он не исчезает за высокими многоэтажными зданиями нового микрорайона.
Портрет
Рассказ
Они сидели друг против друга — художник и натурщик. Один рисовал, другой позировал. Натурщик, глубокий старик, был совершенно неподвижен. Впалые щеки и беззубый рот делали его лицо узким и страшным. Крючковатый длинный нос почти касался выступающего подбородка. Глаза старика были закрыты. Он сидел в той позе, какую указал ему художник. Даже муха, усевшаяся на его висок, посуетившись, замерла, став похожей на родимое пятно.
Художник трудился, отбрасывая один эскиз за другим. Рука с угольным карандашом, едва оторвавшись от очередного наброска, спешила подхватить чистый лист. Снова и снова всматривался он в неподвижное лицо старика, и его острый, как лезвие, взгляд выхватывал все новые детали: вот вздувшаяся фиолетовая жилка на веке, тонкий рубец на плохо выбритой верхней губе, выпирающая косточка скулы. Как мастер он мог бы удовлетвориться сегодняшним сеансом — что-то получалось…