Табачный дым повис над нашими головами, клубясь, как тяжелая туча. Мне казалось тогда, что вот-вот польет дождь, горше и злее махорки дяди Копла.
— Ну, демобилизовался вчистую… поехал домой. Только дома у меня, оказывается, уже не было.
— Как это — не было?
— А так, сосед, что вся моя семья погибла в гетто. От голода умерли все…
Тлеющий уголек цигарки жег ему губы, но чистильщик обуви дядя Копл боли не чувствовал.
На следующую ночь я видел сон: дядя Копл сидит за своим колченогим столом и вместе с ним — его дети, Дора, Маня и Левочка. На столе стоит огромная банка айвового варенья, и дети едят его большими ложками. Они перемазали лица и руки, но дядя Копл не ругает их. Наоборот, он кажется очень довольным. «Понятное дело, — подмигивает он мне, — все дети любят варенье…»
С рассвета до поздних сумерек разносится по нашей улице веселый перезвон: «гдзинь-гдзинь». Это работают в своей кузнице два брата — Рувим и Яков. Как огромное огнедышащее чудище, пышет жаром горн, а возле него, освещенные его адским светом, в длинных кожаных фартуках, надетых на голое потное тело, трудятся не покладая рук два богатыря. Однажды я, осмелев, заглянул к братьям, и в лицо мне ударил резкий запах тлеющих углей и раскаленного железа, настоянный на человеческом поте.
— Как поживаешь, малец? — обернулся ко мне Рувим. Не дожидаясь ответа, он схватил длинными клещами железную заготовку и сунул ее в жар. — Еще играешь на своей гармошке? Гляди, мы тоже играем!.. — И он крикнул брату по-молдавски: — Дзи, мэй, «а фрейлэхс»! Давай!
Яша поплевал на ладони, подошел к горну и, взявшись за ремень мехов, начал «дзи́мать». Со свистом растягивались и сжимались мощные мехи, и робкое синеватое пламя, гулявшее над подернутыми пеплом угольками, вдруг ожило. Рыжие языки вились, переплетались, кружились, выбрасывая под полог шатра тысячи золотых искр.
— Гайда, гайда!
— Дзи, мэй! Дзи, мэй! — подхватывал Рувим.
Ловким движением он вытащил из пламени раскаленную добела полоску железа и уложил ее на наковальню.
Яша оставил ремень в покое и взялся за большой тяжелый молот.
Гдзинь-гдзинь!
— Гайда, гайда!
— Дзи, мэй! Дзи, мэй!
Кузнецы играют, железо поет, молот танцует…
Зашипело и взвилось над бочкой с водой белое облачко пара. Вода вспенивается, злится, словно хочет выплюнуть канувшее в нее железо. Но вот она стихает, смиряется, только редкие пузыри пускает…
— Ну? Как тебе наш «фрейлэхс»? — спросил Рувим и вытер со лба пот.
Яша между тем подошел к бочке и извлек на свет блестящую серебристую подкову.
— Держи, малец. Люди говорят, подкова приносит счастье…
Я прижал подарок к груди. Еще не остывшая подкова впитала в себя запах раскаленных углей и пота. Наверное, так пахнет счастье.
На улице было солнечно, и мне казалось, что не подкова, а весь мир у меня за пазухой. Но еврейские истории, как заметил Шолом-Алейхем, кончаются большей частью печально. Добежав до заброшенного колодца, я на минутку остановился: уж очень хотелось мне еще раз полюбоваться на подкову. Вода в колодце давно заросла зеленой ряской, из черной дыры тянуло гнилой сыростью. Колодец не раз собирались засыпать — от греха подальше, — но все руки не доходили. Мой друг Муся однажды чуть было в него не угодил, но чудом удержался на краю и со страху завопил: «Тону!»
Я бросился к его маме.
— Тетя Дина! — кричал я не своим голосом. — Ваш Муся… в колодец провалился… чуть-чуть!
Последних слов Мусина мама не расслышала. Как подкошенная, она упала без чувств…
Я уже сунул руку за пазуху, как вдруг услышал сзади:
— Что ты там прячешь, а?
От неожиданности я вздрогнул и, оглянувшись, увидел перед собой большой живот. Запустив руки в бездонные карманы плохо застегнутых брюк, надо мной высился дядя Арон, столяр и стекольщик. Его линялая рубашка была вся обсыпана опилками, из нагрудного кармана выглядывал стеклорез (мы называли его «алмазом»), а за правым ухом торчал огрызок химического карандаша.
Вид у дяди Арона всегда был заспанный, помятый. Казалось, он даже на ходу умудряется спать.
Женщины на лавочке говорили:
— Арон-стекольщик? Совсем опустился.
— Он зол, кажется, на весь мир.
— Всем недоволен: то ему не так, это не этак.
— Ему что «здрасте», что «иди к черту» — одно и то же.
Красные сонные глазки дяди Арона смотрели на меня в упор.
— Я тебя спрашиваю: что ты там прячешь? — повторил он с угрозой.
Я вытащил из-за пазухи подкову.
— И где ты уже свистнул эту железку?