Бабушка бросает на него уничтожающий взгляд.
— Нет, — торопится объяснить Аркашкина мама, — не то съела я, а он из-за меня страдает. Но вот здесь пишут, что если ему дать укропной воды…
Если бы руки у бабушки были свободны, она бы всплеснула ими.
— Посмотри на своего мужа, и ты увидишь, что он у меня вырос без всякой укропной воды… Сию минуту выйдите отсюда оба и успокойтесь. Особенно ты — тебе еще кормить сегодня. Вы думаете, дети растут легко?
Она снова расхаживает с внуком по гостиной. И поет ему свое, а он ей — свое.
— Что он так плачет? — снова слышится тихий вопрос.
Аркашина бабушка толкает ногой дверь и входит в третью комнату, где живет ее восьмидесятилетняя мать, стало быть, прабабушка Аркаши. Она уже собиралась ложиться, но беспокойный правнук кричит слишком громко.
— Что он так плачет?
— Я знаю?.. Может быть, сглазили. А может быть, просто характер показывает.
— Кто мог сглазить? Дай-ка мне этого крикуна…
— Только не уроните.
Бабушка бережно передает старухе вопящий сверток и выходит из комнаты.
— Ну, что ты хочешь мне сказать? — спрашивает прабабка. — Или испугать меня вздумал? Смотри-ка, покраснел, как буряк. Разве можно кричать на старую женщину? Нехорошо… Знаешь что? Я тебе лучше спою песенку. Наверно, твоя бабушка и твой папа ее забыли. Вот послушай:
Для песни нужны голос и душа. Голоса у старухи уже нет, и она поет только душой. Ее выцветшие глаза обращены к старым медным подсвечникам, одиноко стоящим в углу на буфете. Субботу она давно не справляет, но раз в году, в день смерти мужа, зажигает две поминальные свечи.
Душа поет, глаза говорят:
— Ну вот, Авром, твоя жизнь продолжается. Уже шумит на весь свет новый Авром. Почему же, ты спросишь, его зовут Аркадием? Такая теперь мода на новые звонкие имена. Но не надо обижаться на внуков. Пусть малыш будет здоров и живет сто двадцать лет. Знаешь, он все равно похож на тебя. Посмотри на его носик, на его губки. И упрямец такой же, как ты, пусть не будут мои слова тебе в тягость. Смотри, моя песенка ему понравилась, он уже молчит. Если бы ты хоть одним глазком взглянул, как чудесно он улыбается…
У приоткрытой двери сошлась вся семья. Глядят на старую женщину, на ее правнука и диву даются: что же такое произошло?
Ша! Авром Второй спит.
Прогулка в выходной
Рассказ
Однажды летом, в воскресенье, папа и его трехлетний сын Аркаша отправились путешествовать. Путь был недальний: не успев сойти с невысокого косогора, они оказались в просторном и очень красивом ботаническом саду.
Было всего девять часов утра, но солнце уже рассиялось вовсю и, кажется, обещало: «То ли еще будет, как пригрею!» Его лучи щекотали зрачки путников, и они невольно жмурились от удовольствия.
В саду было хорошо и прохладно. Густые кроны лип и дубов не пропускали жарких солнечных лучей, и только самые упрямые из них пробивались сквозь листву, словно ходулями упираясь в травяной ковер. «Пускай будет так, как ты хочешь, — думали отец и сын, — только свети всегда».
Они отыскали тенистый уголок и присели под деревом. Это был их первый привал.
Папа огляделся: с одной стороны — куст барбариса, похожий на большой раскрытый зонтик и весь усеянный маленькими желтоватыми цветочками, с другой — ряд высоких строевых сосен, будто подпирающих колючими лапами высокое голубое небо.
Аркаше не сиделось, и он тут же нашел себе дело: стал собирать в кучу прошлогодние шишки, так и мелькавшие шероховатыми спинками в зеленой траве. Подобрав очередную шишку, Аркаша бежал к папе и радостно кричал:
— Смотри, какая огромная фыфка!
(Звук «ш» он еще не научился выговаривать.)
Белая панамка съехала на нос Аркаши, но он этого даже не замечал.
Куча быстро росла, но Аркаше все было мало, и он продолжал искать шишки, все больше удаляясь от папы.
— Вырастет гора фыфек аж до самого неба! Правда?
Попробуй сказать ему, что это невозможно, — он все равно не поверит. Впрочем, это и хорошо: пусть тянется ввысь, как высокие сосны.
Вдруг мальчик замер, сидя на корточках. Интересно, что он там обнаружил?
Папа подошел ближе. По широкой ладони листа ползла изящная улитка, волоча полосатый домик. Аркаша смотрел на нее с благоговейным восторгом.
— Слушай! — сказал папа и затянул: