«Он подошел к женщине и сел рядом.
— Извините, — сказал он, чтобы что-нибудь сказать.
Совсем еще не старая, подумал он.
— Разрешите подарить вам эту гвоздику. Не подумайте, я просто так…
(Ах, глупо!)
Женщина взглянула растерянно и смущенно, но, пока она размышляла, ее пальцы сами потянулись к цветку.
— Спасибо, — чуть хрипловато ответила она и опять отвернулась к окну, словно спеша вернуться к своим мыслям. — Мне редко дарят цветы.
(Она тоже еще живет во вчера.)
— Из дому ушла, — неожиданно откровенно сказала женщина, не поворачиваясь к нему. — Вообще-то он ничего… почти десять лет прожили. И дочка есть. Если б только не пил…
Опять у нее задрожал подбородок.
Ему стало неловко: зачем было тревожить человека? Мало у нее своих забот?
Она плакала. Краска расплылась за очками, и то, что она прятала под косметикой — следы пережитого, тревог и волнений, — отчетливо выступило на ее лице.
— Не обижайтесь, — сказала она, вытирая пальцем темные разводы, — но это просто смешно: ваш цветок, последний троллейбус… прямо как в кино.
В уголках ее заплаканных глаз ожила на мгновение улыбка…»
— Садовая! — объявил водитель. — Троллейбус следует в парк.
Узкие дверцы, похожие на ставни, со скрежетом сложились вдвое. В троллейбус заглянул прямоугольник ночи.
ОНАИОН поднялись, нехотя разделились и канули в темноту.
Мы остались втроем — спящий мужчина, женщина и я — три островка одного зыбкого архипелага.
Я по-прежнему вертел в пальцах белую гвоздику. Все, что могло совершиться и не совершилось, теперь прокручивалось в обратном порядке: «прямо как в кино… ваш цветок… дочка… ушла… разрешите подарить вам…»
Нет, ничего этого быть не могло. Плохой рассказ.
И я снова посмотрел туда, где сидела женщина, окутанная одиночеством…
«Он подошел к женщине, но сесть не посмел.
— Извините, я могу чем-нибудь вам помочь?
Она, сухо:
— Не можете.
— И все-таки?..
Она, враждебно:
— …
— Смотрите, какой цветок…
Ее губы насмешливо сжались.
— Хоть бы что-нибудь новое придумали! — она отвернулась к окну и дальше говорила, глядя в темноту за стеклом: — Все одинаковые. Начинаете с красивых слов, а кончается…
— Поверьте, я не…
— Мы и так слишком много вам верим. Забываем обо всем на свете…
Слова, слетавшие с ее губ, ударялись в стекло и падали, как падает, случается, залетевшая в комнату синичка, обманутая прозрачной синевой окна.
— Не вы — мы сами себя обманываем, — с горькой окончательностью заключила она. — И вы такой же, как все. А может быть…»
— Строительная! Машина следует…
Дремавший мужчина резко поднялся и, качаясь, двинулся к открытой двери.
Еще одним островком стало меньше в разливавшемся половодье ночи.
Следующая остановка была моя. Неужели я так и буду сидеть с гвоздикой в руках и прислушиваться к голосам собственного воображения, втягивающим меня в странные игры. К чему эта придуманная жизнь, когда настоящая — вот она, рядом?! Почему я сам (не «он», а я) не подойду к ней, не спрошу, что у нее стряслось, не попытаюсь помочь?
Подняв голову, я посмотрел на женщину. Наши взгляды встретились. Она, кажется, уже успокоилась. Слегка пожала плечами, словно извиняясь передо мной за недавние слезы, и вынула из сумочки пудреницу.
Ну вот, убеждал я себя, ничего страшного. У женщин так часто бывает: настроения, капризы…
Я стоял один посреди ночи. Изнутри освещенный троллейбус с укоризненным завыванием уносился от меня в темноту.
ОНАИОН. Мужчина. Женщина. Островки. Необратимость. Где они? Все исчезло, осталось во вчера, а я не захотел или не смог этого сохранить.
И сегодня еще не наступило.
Пастораль
Рассказ
Я лежал посреди широкого поля. Навзничь. Затылком я чувствовал тепло зеленой земли, лбом — прохладу синего неба. Я, кажется, спал и видел сон.
…Я стою на коленях возле Евы. Приложив ухо к ее круглому животу, я прислушиваюсь к биению маленького сердечка — к новой, еще не родившейся жизни.
И весь мир с его лесами и полями, горами и океанами, зверями и птицами — все, даже тонкая былинка, беспечно растущая под небом, в этот миг затаило дыхание.
— Адам, как мы назовем нашего первенца?
— Каин…
Сказал — и вздрогнул. Далеко-далеко, у самого горизонта, где земля обнимается с небом, прокатился и замер тихий гром. Он пророчествовал о потопе.
Последний и первый, первый и последний