Тем более что разговаривать нам было особо не о чем, а тихая, плавная поступь вемили, берегущей больную всадницу, и однообразный пейзаж вокруг располагали к долгим нудным раздумьям, незаметно перетекающим в такие же долгие, занудные видения. Поля и не думали кончаться, создавая ощущение неподвижности: хоть ты еле-еле передвигай усталые ноги, хоть лети вперед со скоростью вемили – все равно вокруг будут одни и те же холмики, пригорки и серая усталая земля.
А холод, пробирающийся под тонкий плащ, только еще больше придает происходящему ощущения нереальности. Слабость и головокружение обволакивают скользким туманом, унося куда-то далеко-далеко, туда, где нет полей и плавно текущей над землей вемили, туда, где под боком не переругиваются сквозь зубы две ведьмы, туда, где нет ничего, кроме меня… Неспешно текут мысли и обрывки Воспоминаний, не захлестывая друг друга, не летя наперегонки – просто текут по бесконечной, едва шевелящей усталыми водами реке сознания…
Море ласково гладит теплыми завитками пенистых волн давно уже обкатанный, выбеленный солью песок. Серебристо-белый берег стеклом лег под ноги в лучах багрового, почти спрятавшегося за выжженную пламенем морскую дорожку солнца. Тихий шепчущий ветер в зарослях зелено-белесой травы да редкий всплеск чаячьих крыльев – вот и все, что нарушает священную тишину морского берега.
И еще – шаги. Его шаги. Нет, я их не слышу: не дано тридцатилетней ведьмочке слышать бесшумную поступь полуэльфа. Просто по-другому зашептал ветер, по-другому закричали птицы, по-другому вздохнуло уставшее от дневной жары море. Грустно вздохнуло.
– Привет.
Я даже не обернулась, но знаю, что он удивленно вздрогнул. Люблю, когда он удивляется. Наверное, потому, что не так-то это просто – удивить мне чем-то столетнего некроманта.
– Привет.
Я резко обернулась. Серо-зеленые, тяжелые глаза с плещущейся через край болью.
– Что случилось?! – глухо прошептала я – голос предательски сорвался. Потому что я никогда еще не видела его таким.
– Ничего, – грустно улыбнулся он, притягивая меня к себе.
Не то. Все не то!
Те же руки, легко перебирающие тяжелые пряди недлинных пока еще волос. То же плечо, такое теплое и родное – сколько раз я в него утыкалась со слезами и пряталась от всех горестей и бед! Потому что в кольце этих рук горестей и бед просто не может быть. Тот же голос, тихий, успокаивающий. И все-таки – не тот.
Я резко вырываюсь из его объятий, встряхиваю волосами и пытливо заглядываю в самые глаза:
– Ты меня обманываешь?
– Попробуй обмани ведьму, – горько усмехается он. – Просто не хочу расстраивать раньше времени.
– Чтобы я вся извелась от беспокойства? Скажи!
Тяжелый, даже виноватый серо-зеленый взгляд.
Тихо, жалобно:
– Ну скажи…
Он отвернулся, сделав вид, что любуется почти отгоревшим закатом.
Внутри все похолодело, сердце сжали ледяные ядовитые когти. Он никогда от меня не отворачивался. Какой бы плохой ни была новость, мы всегда находили в себе силы высказать ее, глядя прямо в глаза.
Тихий, хриплый, каркающий голос:
– Я ухожу…
И оборвалась перетянутая струна. Сердце испуганно сжалось до маленького, трепещущего в последнем вдохе птенца – и вдруг забилось ровно, спокойно, словно надежный, отлаженный механизм. Как оно еще может стучать тогда, когда должно бы разорваться?
Ровный, звенящий голос:
– Уходишь? Почему?
Он так и не повернулся, упорно разглядывая быстро опускающуюся на море тьму.
– Может быть, ты не создана для меня. Может быть – я тебя недостоин. Но я должен уйти.
Тихо, спокойно. Мертво.
– Что ж, тогда – удачи. Она тебе пригодится.
Он резко развернулся, схватив меня за плечи и сжав до боли:
– Может, хватит?!
– Что хватит? – безжизненно спросила я, даже не пытаясь вырваться. Все равно ведь не отпустит. Да и мне уже все равно.
Отвечать он не стал. Просто прижал к груди, заставляя выгнать из себя боль, выкричаться, выплакаться. Снова стать живой. Пусть с растерзанным сердцем, пусть задыхаясь от слез и криков, но – живой.
Он ушел тем же вечером. Я кричала, плакала, просила остаться. По лицу текли жгучие дорожки слез, глаза застилала боль.
– Не могу, Иньярра, – горький взгляд мудрых столетних глаз. – Прости.
И я осталась. Сидеть на холодном, остром, стеклянном песке на берегу, где море тихо шелестело огромными валами волн, едва-едва шипящих, облизывая белые соленые крупинки, а птицы кричали что-то вслед ушедшему солнцу.
Чем была я, обычная ведьмочка, для полуэльфа с вековым опытом? Просто очередным романом? Просто разнообразием в наскучившей пресной жизни?
Но тогда почему в твоих глазах так плескалась боль, когда ты уходил?
И как я встречусь с твоим горьким серо-зеленым взглядом теперь?..
– Иньярра! Иньярра!!! Просыпайся, не то останешься без ужина!
Открыв глаза, я поняла, что меня тормошат с двух сторон, норовя стянуть с вемили. Учитывая, что силы были примерно равные, единственное, в чем преуспели ведьмы, – это в выкручивании моих плечевых суставов.
– Все-все-все! – торопливо отозвалась я, отбирая себя у этих двух гарпий. – Я проснулась, значит, хватит надо мной издеваться!
– А мы и не издевались, – обиженно пробурчала Лия, отходя.
– Вот-вот! Вечно стараешься для нее, стараешься, а в ответ – одни упреки! – поддержала Тая.
– Ага, значит, руки у меня просто так болят? – откровенно посмеивалась я, слезая с догадливо присевшей Шэры.
– Руки у тебя болят, чтобы открутиться от законных обязанностей по разведению костра! – тут же нашлась Таирна.
– Ни за что бы не догадалась! Пойду за хворостом, – рассмеялась я, радуясь возможности размять затекшие ноги.
Пока я спала, на землю спустился вечер, серой дымкой укутав дорогу и наконец-то встретившийся нам лес. Насколько я помнила, до села оставалось всего ничего – часа три верхом, но сделать еще один перегон мы уже были не в состоянии.