"Оттепель, - подумал Юрий Дмитриевич, - очевидно, это и мешает сосредоточиться... Вот оно, влияние погоды на поступки людей... В Лондоне ветер и туман в октябре увеличивают число самоубийств".
Юрий Дмитриевич вновь уселся, раскрыл таблицу, взял остро отточенный красный карандаш и вдруг глянул на читателя, сидящего напротив. Собственно, он и раньше на него смотрел, но как бы безразлично, теперь же он посмотрел пристально и почему-то подумал, что именно этот читатель мешает ему сосредоточиться. Это был мужчина лет сорока, рыжеватый, с рыжими ресницами, а в общем, ничем не примечательный, в черном пиджаке, в сером вязаном жилете, в сером галстуке. Пальцы у него были тонкие, с аккуратными, точно полированными, ногтями. На одном из пальцев было обручальное кольцо. Юрий Дмитриевич подумал, что мужчина этот любит свое отражение в зеркале, несмотря на рыжеватость, к которой привык и не замечает. А может, даже любит и рыжеватость. В то же время в лице этом было что-то пугаю-щее, что-то отличало его от других лиц вокруг, может, легкое подрагивание века, которое стано-вилось заметным, если приглядеться, а может, припудренный небольшой шрам полумесяцем у правой брови. Мужчина между тем заметил, что его разглядывают. Вначале он досадливо морщился, не переставая что-то быстро писать в блокнот, перелистывая левой рукой страницы увесистого тома. Потом он начал ерзать, потом сердито посмотрел на Юрия Дмитриевича и, наконец, не выдержав, захлопнул книгу, отложил блокнот, достал из-под груды листов пачку сигарет, вытряхнул одну, зажал ее между губ, встряхнул спичечный коробок, встал и пошел по коридору, очевидно, в курительную комнату. Как только мужчина ушел, Юрий Дмитриевич почувствовал себя спокойней, раскрыл таблицу и некоторое время работал сосредоточенно.
Вдруг раздался сильный удар, особенно громко прозвучавший в тиши библиотеки, послышался звон стекла, треск ломающегося дерева и крики, топот ног. Юрий Дмитриевич поднял глаза. Первое, что он увидел, был расколотый абажур настольной лампы. Кресло, на котором сидел рыжеватый мужчина, было разбито, в спинку глубоко врезался алюминиевый стержень. Острые куски стекла, рубчатого, сантиметровой толщины, с запаянной внутри прово-лочной сеткой, глубоко пропороли сиденье кресла. Стол также был завален стеклом, бумаги и книги на нем порезаны и изорваны острыми осколками и кусками алюминия. Сидевшая слева женщина держалась за порезанную левую кисть, впрочем, порез был неглубоким, просто царапина. Юрий Дмитриевич глянул вверх и увидал в потолке зияющее отверстие, сквозь которое видны были стропила. Целая рама сорвалась и, пролетев десять метров, ударила по столу и креслу рыжеватого мужчины. Читатели повскакивали со своих мест, по ковровой дорожке через зал трусила дежурная.
- А где же товарищ? - спросила она, запыхавшись.
- Покурить вышел, - ответил Юрий Дмитриевич.
- Это б череп разнесло в два счета, - сказал кто-то, - вот и пойди предугадай, где тебя ждет.
В зал вошел рыжеватый мужчина. Вид у него был отдохнувший, возможно, он не только покурил, но и выпил в буфете чашечку кофе. Он шел по проходу, вытирая платком с губ крошки печенья. Заметив толпящихся читателей, он удивленно поднял брови. Лицо его помимо благоду-шия приобрело оттенок любопытства. Он пошел быстрее, вытянув шею и стараясь заглянуть через спины.
- Товарищ, - увидев его, выкрикнула дежурная. - Это тот товарищ... С этого места... Видите, какой вы счастливый, товарищ...
Перед мужчиной расступились. Он увидал искалеченное кресло, стол, заваленный острыми кусками стекла и алюминия. На мгновение тело его затряслось, словно в ознобе, лицо искази-лось. Но лишь на мгновение. В следующее мгновение лицо его приобрело задумчивое, даже сонное выражение, которое бывает у людей, предавшихся философским размышлениям. Так стоял он минуту-две в полной тишине, склонив голову несколько набок. Потом он мягко, осторожно, словно не желая запачкать костюм и выбирая место почище, опустился на пол. Щеки его побелели.
- Обморок, - крикнула дежурная, - воды... Медсестру... Позвоните...
Юрий Дмитриевич принялся собирать свои книги и бумаги. Он видел, как мужчину усадили, медсестра давала ему понюхать флакончик, мужчина вскидывал головой, и расстегнутая рубашка его была мокрой от воды.
- Всё ясно, - бормотал Юрий Дмитриевич. - Всё ясно...
Юрий Дмитриевич сдал книги, спрятал бумаги в портфель, оделся и пошел, вдыхая сырой воздух. Утренние сугробы выглядели теперь маленькими грязными кучками. В зимнем пальто и ушанке было жарко.
Встретив Юрия Дмитриевича в передней, Нина спросила, глянув ему в лицо:
- Ты уже знаешь? Тебе звонили!.. Ах, боже мой... Но в общем волноваться не надо... Всё можно решить... Главное, здоровье... Любой суд будет на твоей стороне...
- Какой суд? - снимая пальто, спросил Юрий Дмитриевич. - Что я знаю?.. Вечно у тебя какие-то новости... Ты шпионишь за мной, как иезуит.
- Юрий, - сморщившись, словно собираясь заплакать, сказала Нина, Юрий, сейчас не время для пререканий... Надо решать серьезные вещи... Ты ведь знаешь... я сразу поняла это по выражению, с которым ты вошел...
- Ах, оставь со своей телепатией... Какое выражение, в чем дело?
- У нас Григорий, - сказала Нина, - он хочет говорить с тобой... Но ты должен помнить о себе... И о своем здоровье... О своей семье...
- Григорий? - спросил Юрий Дмитриевич в некоторой растерянности.
В последнее время отношения с Григорием и вообще со старыми друзьями у Юрия Дмитри-евича разладились. Они перестали бывать друг у друга. Григория Юрий Дмитриевич встретил случайно недели две назад на улице. Они поздоровались, перекинулись двумя-тремя словами и разошлись. Григорий Алексеевич сидел в кабинете у Юрия Дмитриевича и листал женский календарь за прошлый год.
- Однако сюрприз, - стараясь придать своему лицу бесшабашное выражение, сказал Юрий Дмитриевич. - Глазам не верю...
- Здравствуй, - сказал Григорий Алексеевич. - Я к тебе, собственно, по делу... Вернее, тебе письмо...
- Григорий, - сказала Нина, - Юрий перенес тяжелую болезнь. Я прошу тебя, я требую, наконец...
- Ах, оставь! - крикнул Юрий Дмитриевич, чувствуя усиливающееся сердцебиение. - В чем дело, от кого письмо? Что я знаю... Что вообще происходит?
- Сядь, - сказал Григорий Алексеевич. - Я состою в Обществе охраны памятников старины... которые подвергаются варварским разрушениям в результате невежества... Например, памятник русского зодчества... Двенадцатый век... В нем склады горторга... Строители... Унитазы валяются...