— Я пошутил, — испуганно сказал Юрий Дмитриевич, — я верующий… Я в церковь хожу…
Он приблизился к девушке, прикоснулся к ее волосам, и в этот момент она словно пришла в себя от шока, оттолкнула Юрия Дмитриевича, вскочила с искаженным ужасом лицом и ударила Юрия Дмитриевича кулачком в плечо, довольно больно по мускулу. Второй рукой она сбила его очки. Юрий Дмитриевич начал прикрывать лицо руками, невольно присел, сморщился, зацепив столик с вазой. Ваза грохнула, осколки заскользили по полу.
Григорий Алексеевич вбежал в комнату и несколько секунд оторопело стоял на пороге. Потом он кинулся к девушке, схватил ее за плечи и оттолкнул.
— Что? — крикнул он удивленно и испуганно. — Что здесь происходит… Что?..
— Это я виноват, — морщась, потирая ушибленное плечо и шаря на полу очки, сказал Юрий Дмитриевич, — я совершил безобразный поступок…
В комнату как-то бочком втиснулся заспанный старичок. Он сладко позевывал и крестил рот.
— Папа Исай, — с плачем сказала Зина и обняла его, — папа Исай, идемте отсюда… Быстрее идемте… Бежим быстрее…
— Да, вам пора, — торопливо говорил Григорий Алексеевич. — Юрий, я на пару слов… Пойдем, пойдем на кухню… Он взял Юрия Дмитриевича за плечи и повел на кухню.
— Юрий, — сказал Григорий Алексеевич, — звонила Нина…
— Да, — сказал Юрий Дмитриевич, — и что же…
— Она хочет видеть тебя…
— Хорошо, — сказал Юрий Дмитриевич, — как-нибудь позже… Позже увидит… сейчас я спешу… Надо проводить…
— Они уже ушли, — сказал Григорий Алексеевич, — зачем тебе эти юродивые… Это не просто верующая, это фанатичка… Тебе не кажется, что всё это может иметь неприятный резонанс?.. Ты человек, уважаемый в обществе… Печатаешь статьи в медицинских журналах…
— Ах, оставь, — сказал Юрий Дмитриевич, с беспокойством поглядывая через плечо Григория Алексеевича на дверь, — при чем тут медицинский журнал… Ты ведь видишь, я спешу, я занят… у меня гости…
— Юрий, — сказал Григорий Алексеевич, — ты болен… И я обязан… как твой друг… как человек, который любит тебя… и Нину… Я не пущу тебя… и немедленно звоню Буху…
— Я не позволю себя опекать, — крикнул Юрий Дмитриевич так громко, что в груди у него заболело, — я перееду в гостиницу…
— Я не пущу тебя, — сказал Григорий Алексеевич, — хочешь драться со мной… устроить коммунальный скандал…
— Гриша, — сказал Юрий Дмитриевич неожиданно тихо, — пойми, мне надо… пойми… Я спать не буду… Я перед этой девушкой подлость совершил… Может, я и нездоров… Я сам пойду к Буху… Вот закончу дела и — на юг… Отдохнуть надо… Хочешь, вместе поедем…
— Ладно, — сказал Григорий Алексеевич, — что с тобой делать… Только умойся… Посмотри, какой дикий вид у тебя…
— Некогда, — сказал Юрий Дмитриевич. — Они уйдут… Исчезнут… Он торопливо пригладил волосы, выскочил на лестничную площадку и не стал ждать лифта, бегом пустился вниз. Он пробежал три лестничных пролета и на площадке второго этажа столкнулся с Зиной, едва не сбив ее с ног.
— Простите, — оторопело и обрадованно сказал он, — я вас искал… Как хорошо, что я не поехал лифтом… Какая удача…
Зина посмотрела на него и вдруг наклонилась, прижалась губами к его руке, а затем опустилась и поцеловала его ноги, обе пыльные сандалеты…
— Что вы делаете! — растерянно крикнул Юрий Дмитриевич. — Ради Бога, встаньте, ради Бога…
Сверху загоготали. Этажом выше свешивались через перила две расплывшиеся физиономии. Юрий Дмитриевич так и не понял, мужские ли, женские ли.
— Эй вы, низкопоклонники, за руб оближите мне босоножки!
А вторая запела:
— Что случилось, что случилось, кто-то чей-то выбил зуб…
— Вы мерзавцы, — крикнул Юрий Дмитриевич.
— Он ругается, — сказала одна физиономия, — он морщится… По-моему, у него начались желудочные беспорядки…
— Не видишь, он вооруженный ненормальный, — сказала вторая физиономия, — он сейчас петушком закричит, он сейчас гармошкой заплачет…
— Более всего страшись отмщения злодейству людскому, — тихо сказала Зина. — Я виновата перед вами, и перед этими людьми, и перед всеми… Я усомнилась в Господе… Помрачение нашло… Я вам боль причинила и искупить хочу… Я служить вам буду… Я ноги вам мыть буду и пить воду ту…
— Что вы, — сказал Юрий Дмитриевич, — это я перед вами… Вы простите… Пойдемте вниз, я вас домой отвезу. У подъезда их ждал папа Исай.
— Ну вот, — сказал папа Исай, — вижу я, лица у вас покойные теперь… Красивые у вас теперь лица…
— Я Зину домой отвезу, — сказал Юрий Дмитриевич.
— Хорошо, — сказал папа Исай. — А я на электричку пойду. В лес поеду. На травке полежу, птичек послушаю…
Он снял шляпу, поклонился им, пошел вдоль стены и свернул за угол.
— Вам куда? — спросил Юрий Дмитриевич.
— Мне далеко, — сказала Зина, — на самый край города… Вам беспокойство одно… Лучше уж я к вам приду… Если пол помыть надо или постирать…
— Нет, нет, — сказал Юрий Дмитриевич, — я отдаю в прачечную. А насчет беспокойства не волнуйтесь… Мне это приятно…
Они взяли такси и поехали. Ехали они долго и всё время молчали. Лишь изредка Зина объясняла шоферу дорогу. Наконец они приехали. Это был уже загород. Невдалеке на бугре виднелись остатки какой-то деревеньки с погостом и церквушкой. Окружавшие ее ранее поля ныне были перекопаны траншеями и котлованами, среди которых уже высилось несколько пятиэтажных стандартных коробок. Поля же отступили за речку, болотистый приток большой реки, текущей через город. Слева были полуобвалившиеся стены монастыря, покрытые мхом, а также росшими прямо меж кирпичей и из бойниц веточками. В одной из башен была керосиновая лавка, стояли железные бочки.
— Я здесь живу, — сказала Зина, — раньше я вон там, в деревеньке жила, но нас снесли и переселили в монастырь.
Они обошли вокруг и вышли к массивным, обитым ржавым железом, воротам. Неподалеку среди бурьяна валялся ржавый ствол старинной пушки. В воротах была проделана небольшая калитка из свежеструганых досок, а к калитке кнопками приколота бумажка, на которой коряво печатными буквами значилось: «Просьба форткой не хлопать, полегше стучать».
Они протиснулись в калитку на тугой пружине, прошли под гулко отражающей шаги аркой и вышли в булыжный, поросший травой двор. Посреди двора стояла полуразрушенная серого цвета церковь со следами пожара, прошедшего давно, очевидно, еще в войну. Стрельчатые окна церкви были пусты, и из них тоже росли веточки. Застекленными были лишь подвалы, где сейчас располагались склады горторга, стояли ящики с бутылками. Ящики, мотки проволоки, бочки стояли и во дворе, под громадными, в три обхвата, дубами. Дубы были так стары, что кора на них во многих местах опушилась и на стволе образовались лысины. Под навесом у стены, на которой еще сохранилась какая-то закопченная фреска, устроили свой склад строители: стояли унитазы, газовые плиты и лежали бумажные мешки с цементом. Поодаль, в глубине двора, было белое оштукатуренное здание в два этажа, очевидно, построенное уже позднее. У входа, задрав стволы, стояли две старинные пушки на деревянных лафетах.
— Там раньше музей был, — сказала Зина, — а теперь комбинат инвалидов. Я там надомницей работаю, кофточки вяжу. У нас собрание, должно быть, будут ругать за то, что план не выполняем… Я узнать должна — или сегодня вечером, или завтра… А сейчас в цехе глухонемых собрание…
В это время возник какой-то шум, и из дверей здания появился всклокоченный человек в разорванной майке. Его вел, скрутив ему единственную руку за спину, приземистый мужчина в темных очках, полувоенном френче и синих брюках.
— Перегудов шумит, — сказала Зина, — каждый день напьется и драться приходит то за расценку, то за вычет по прогулу… Если б он не инвалид, его б давно посадили… Он и жену бьет… А тот, в очках, — Аким Борисыч, член правления… Он мне комнату отдельную выхлопотал, но я его боюсь, сказала она и вдруг доверчиво прижалась к Юрию Дмитриевичу. У нее было теперь обычное девичье лицо, немного испуганное и беспомощное, глаза голубые, кожа на щеках нежная, с легким пушком, и Юрию Дмитриевичу стало приятно чувствовать своим телом сквозь одежду теплое ее тело.