Закончил он почти задушевно. Но его противника не могла обмануть эта мягкость.
— Запомню. Ты зря роняешь с губ молочный сок, Аркаис. Мне хватит того, что отмерено.
Ведатель покачал головой.
— Не хватит. Но ты честно веришь: это все к твоей выгоде. Только где она?
— Должен же быть хотя бы один, не извлекающий выгоды. Считай это остатками тщеславия, если хочешь.
Противник хмыкнул:
— Пусть так. Ты всю жизнь по крупицам копил своё могущество, словно скряга. Для них, убогих глупцов. А сколько раз отказывал жаждущим, потому что не мог им помочь! — расслабленно рассказывал он. — А они умоляли, глядели со слепой надеждой, целовали край твоего одеяния.:. А потом проклинали. Втайне. Про себя. Из страха перед Ведателем, а потом и перед Великим. Великий может все! Так они думают. А ты не можешь, Раванга. Долгие годы песчинка за песчинкой ты поднимаешься на гору своего могущества. И когда сегодня к тебе приходит такой же проситель, как и тот, кому ты не мог помочь ещё вчера, то нет предела твоему счастью. Потому что сегодня ты можешь. Но приходит следующий, и ты понимаешь, Великий, что вновь бессилен. А они уходят злые. Уходят потерянные. Уходят изверившиеся. Куда им теперь, если сам Великий ничего не сделал с их несчастьем? Но ты копишь свои песчинки, и потерянных становится все меньше. Таких, как Маритха. Ты не можешь ей помочь. Но когда-нибудь не останется даже ей подобных. Ты сделаешься всемогущим, на склоне дней. — Ведатель становился все задумчивее, сам того не замечая. — Да, нам с тобой не угрожает старость, немощь. Болезни. Но конец придёт, Раванга. Наступит день, и даже они, — небрежно ткнул он пальцем в одну из фигурок, — не смогут поддерживать огонь в еле тлеющем жаровнике. Наступит… И знаешь когда? Как только почувствуешь себя почти Бессмертным. Почти. Потому они и обкорнали так наши жизни, создавая этот мир. Они не любят соперничества. Это наш удел, слабых, несовершенных. А сильные ревниво охраняют свою силу. Но им тоже скучно. Как и мне. Ничего не осталось, кроме скуки. Потому я рискую. И не собираюсь возвращаться.
Он смолк, потом добавил, вернув обычную свою насмешку:
— Ты пришёл за этим?
Раванга опустил на миг веки, словно от рези в глазах.
— За этим. Теперь понимаю. Но над аркой также сказано: «Ступающий, будь готов к расплате». И сказано ниже: «Ступающий, ты часть мира, помни! Готов ли он, Ступающий?» Сколько жизней понадобится, чтобы заплатить за твоё бессмертие? Сколько за тебя одного? Сколько можно заплатить за вечность?
— Ты хорошо помнишь Слова для того, кто и думать забыл о Храме, — кольнул Аркаис.
— Я не забыл потому, что помнишь ты. Стоя рядом с тобой у Двери, я дал слово, что буду охранять этот мир от расплаты за чью-то блажь.
— Ты не знаешь даже, в чем она, эта плата, а берёшься охранять. Мир изменится, и это к лучшему, Раванга, — примирительно сказал Ведатель.
— У здешних людей нет другого, — так же мягко ответил Великий. — Они привыкли к такому. Многие могут не перенести этого «лучшего». Быть может, они просто недостойны, а может, ещё и больны. Мне все равно. Они приходят ко мне, потому что больше не к кому пойти. Я не отдам ни одного из них в уплату за твой выигрыш. И её тоже.
Он в первый раз за долгое время взглянул на девушку, прикорнувшую на мягких шкурах.
— Твоя забота почти довела её до смерти. А до Храмового подземелья ещё далековато.
Раванга вновь сделался суров.
— Помни, с кем говоришь, Аркаис. Ты ловко воспользовался моей отлучкой, очень ловко. Внезапные страхи Тангара, неистовая похоть Такхура, глупая алчность Самаха, небывалый интерес по всей Табале к женщине из пустоши… Мне продолжать?
Ведатель молчал.
— Ты умело дёргаешь чужие Нити, задевая волокна, нужные тебе. Так ты и заключаешь свои договора, что приводят к вечному рабству.
Он опять с сочувствием оглядел словно живые фигурки.
— Ты заставил всех: Тангара, Самаха, Такхура особенно, травить Маритху, пока она сама не взмолилась о помощи, позволяя тебе нарушить договор и переманить её под свою руку. Теперь ты герой, спасший её от смерти. Женщина не знает одного: не будь тебя, она никогда не оказалась бы в опасности.
Ведатель лениво перебирал длинными пальцами бахрому, украшавшую подлокотники.