— Я Ингибьёрг, — отвечала она с закрытыми глазами. — Дочь Раннвейг и Эйвинда сына Эйрика, сына Харальда, сына Торира…
— А кто такой Грани?
— Сын Ингибьёрг и Сигурда сына Хрута-Транда, сына Горма, сына Падрека священника… — Тут она проснулась, уставилась на него во все глаза. — Кто ты?
— Торгест сын Торхалли сына Стейнгрима, сына Торгеста сына Лейва, что приплыл в Исландию и поселился в Йорве, когда Норвегией правил Харальд Прекрасноволосый.
Он рассказал, почему находится здесь и что Ингибьёрг очень ему помогла, потому что она добрая христианка. И все время легонько поглаживал ее нежную белую шею, и щеки, и плечи, и грудь, а Ингибьёрг смотрела на него, то открывая, то закрывая затуманенные глаза, и повторяла, что Грани — ее сын, что его еще младенцем отослали прочь, так как Халльгрим не верил, что это его ребенок, и не ошибался.
— Каждый день я молила Бога, чтобы мальчик остался жив. И он жив. Но что со мной — сплю я или бодрствую?
— Ты и спишь, — сказал Гест, — и бодрствуешь. А почему Харек прислал к тебе сына именно сейчас?
— Тут и думать нечего. — Она обняла его за шею. — Просто он не хотел давать мне много людей.
— Почему не хотел?
— Потому что Эйрик ярл задумал созвать морское ополчение, а Харек решил от него уклониться, но для этого ему требуются крупные силы.
— Так ярловы люди, поди, и сюда явятся?
— Да, но об этом нас известят заранее, и все вы — ты, Хедин, Грани и люди Харека — уйдете в горы, так что в усадьбе останутся только дети да челядь.
— Нет у меня привычки пускаться в бега.
— Наоборот, как раз есть.
Гест засмеялся:
— Среди ярловых людей и исландцы будут?
Ингибьёрг открыла глаза, призадумалась.
— Нет, — сказала она, потом беспокойно встрепенулась и сызнова завела свою литанию, тем же хриплым голосом.
Гест поежился, будто ему внезапно въяве предстало скорбное зрелище, какого он даже во сне никогда не видел. Невольно он сел на постели, сложил вису. Рядом лежала большая женщина, и он смотрел на нее: светлая и темная, молодая и старая, мать и жена, красивая и тяжелая, вроде того утра, когда они с Тейтром сидели на горе, глядя, как солнечные лучи огненными стрелами вонзаются в боргарфьярдарские долины и словно бы внушают ему, что он никогда не вернется назад и вообще ничто не вернется. Но ведь можно остаться в Сандее. В тишине и покое.
Он встал с постели, обулся, вышел из дома. Погожее утро. Ночью выпал снежок. От задней двери большого дома к сараю, где жил Грани, цепочкой тянулись следы. Гест и раньше их видел, а сейчас пошел к сараю, отворил дверь и увидел Стейнунн: девочка спала подле Грани, под его одеялом. Гест тронул ладонью ее щеку, подождал, пока она откроет глаза, и произнес:
— Я, Торгест сын Торхалли, пришел сказать тебе, что ты будешь спать в одной постели с Халльберой и не придешь сюда, пока не станешь взрослой.
Не сводя с него перепуганных глаз, девочка выбралась из-под одеяла. Гест подхватил ее под мышки, поставил на пол, шлепнул пониже спины:
— Беги!
Он закрыл дверь, вернулся в дом, лег рядом с Ингибьёрг. Она проснулась от его смеха, спросила:
— Над чем смеешься?
— Бога повстречал, — ответил он и засмеялся еще громче.
Снегу нынешней зимою выпало много. Рождество справляли, как повелось в роду, по доброму христианскому завету конунга Хакона, каковой Ингибьёрг почитала делом чести укреплять год от года. В усадьбу съехались соседи с островов и из горных долин, свободные бонды, родичи да семейство северян-лопарей. Всех их, согласно рангу и званию, чтоб никого не обидеть, разместили в большом светлом доме, где Халльгримова кольчуга мрачной своей суровостью напоминала каждому, что усадьба сия взрастила героя, павшего в служении Господу. Коли же они своим умом этого не постигали, их непременно просвещала Ингибьёрг. Она сама служила мессу и на Рождество, и на второй день, постоянно поглядывая на Геста, а после спросила, правильно ли запомнила все слова.