Афиши балетной труппы из далёкой Столицы вызвали в Городе небывалый ажиотаж. Исаев, как человек уважаемый, сумел получить билеты в самом центре зала. Он специально отменил все дела на вторую половину заветного дня и надел самый лучший костюм.
Люди степенно несли себя между рядами, отыскивая нужные места, подчёркнуто не замечая знакомых, потому что присутствующие здесь все шесть с половиной сотен человек так или иначе связаны друг с другом если не напрямую, то по крайней мере регулярно встречались, виделись на улице, а шумные приветствия, обыкновенные для любых других случаев, в театре казались неуместными.
Представление Исаеву очень понравилось, и вообще, - вся публика была в восторге. Долго хлопали, кричали «Браво!», дарили солистам цветы.
Исаев тоже стоял и хлопал вместе со всеми. Ему было только немножко неловко за родной местный театр: половицы скрипели под атлетичным солистом, особенно когда он упирался ногами и делал поддержку партнёрше.
«Провинция! Какие же мы тут все тёмные, неужели сложно сделать нормальный пол?» - думал Исаев. Он смотрел на артистов глазами полными восхищения и страшно завидовал мужчине, исполнявшему главную роль. Работяга! Было видно, как тяжело ему отрабатывать номер. Сам Исаев вряд ли бы сумел выпрыгнуть из некоторых позиций, а тут ещё партнёрша – явно тяжелее чем бронежилет и любая стрелковка с дополнительным БэКа. Мужчина работал на совесть. Пот летел во все стороны и попадал даже на зрителей в первых рядах. В особенно напряжённые моменты зал в едином порыве подавался вперёд на выручку артисту, когда казалось он точно уже не удержит свою ношу.
В Москве, восхищение прошло и сменилось обидой, Исаев чувствовал себя обманутым. То давнее выступление балетной труппы больше походило именно что на цирковое представление, а не на драматический спектакль.
Как это действо происходит на самом деле, сыщик увидел здесь, в Столице.
Юноша, хотя уже после спектакля Исаев, просмотрев профиль артиста в интернете, обнаружил что этот «парень» старше его самого, передвигался по сцене тем особым образом, которому сложно дать точное определение, и можно было бы сказать, что «парил» если бы не партнёрша. Вот она, да – парила. Артист без видимых усилий помогал ей. Всё происходило легко и в то же время волнующе. Позже Исаев вспомнит, что совсем не обратил внимание: скрипит там что-нибудь или нет.
На этот раз Исаев был очарован исполнительницей женской партии. Такую и он бы смог легко подкинуть вверх, там весу даже на мешок картошки не наберётся – одни руки и ноги. Исаеву казалось, что дивно красивые руки почти одной длинны с ногами, даже вспомнился отрывок чего-то поэтичного: «Руки! Вы словно две большие птицы»[1].
Исаев влюбился во вновь открытый для себя вид искусства. Начисто отвергая либретто, он, не понимая смысла происходящего, реагировал на экспрессию, способность артиста дать эмоцию, а те запредельные гибкость, скорость и точность движений делали эти эмоции по-настоящему яркими. Теперь тот, прежний, солист из самого первого в жизни Исаева балета, казался штангистом-осквернителем вломившемся в храм Терпсихоры.
Новое увлечение изменило и восприятие женской красоты. Переезд к новому месту службы оставил в прошлом полдюжины интрижек с пониманием перспективы фатального исхода многопараллельных романов. А потому, когда в иллюминаторе под крылом самолёта замелькали, всё убыстряясь, стыки бетонных плит, вибрацию винглет и частую работу закрылков Исаев посчитал своеобразным прощанием. И стоило лишь крылатой машине оторваться от полосы и задрать нос при наборе высоты, как он откинулся на подголовник, расслабился, закрыв глаза, а на лице его появилась усталая улыбка. «Печаль моя светла», - фраза идеально подходила к прощальному настроению, там у поэта ещё было про что-то грустно и легко, и про то, что не любить оно не может - тут речь была всё-таки, скорее всего, о сердце. Великий человек! Очень хорошо было написано, жаль только, что всё выветрилось из памяти начисто.