Грегор смотрит на то, как беспощадно и грубо земля, перемешанная с тлеющим углём, чтобы можно было хоть как-то копать, закрывает яму. Страшную яму. Мыслей о дочери у него больше нет. Ничего больше нет, только бесконечная стужа.
Уна не выдерживает. Падает на землю, воет, кричит. Женщины кругом собрались около неё, утешают, пытаются поднять, но не могут. Велико горе матери, и каждая из женщин, как мать, знает – пусть слёзы идут свободно, иначе очерствеет сердце.
Алва тоже приближается. Никем незамеченная, никем не обласканная, касается она руки матери, о себе, впрочем, не думая. Мать отдёргивает руку, на мгновение лицо её искажается злобой.
Алва! Дочь несчастных, нищих лет, забравшая собою всю её красоту, всю молодость, упругость кожи… и куда только задевала отнятое?
Алвы не существует для Уны. Уна в горе, и её сын в земле. Стужа кружит, крепнет. Надо расходиться, скоро стемнеет и будет волчий час. Но отойти от ямы – это признать свершённое., смириться, отпустить.
Чёртовы боги! Злые боги!
Алва тихонько плачет, никем незамеченная. Кернея она любила, и много заботы о нём легло на её плечи, ведь мать была в труде, в полях или ткала. А Керней, маленький Керней был для тихой и молчаливой Алвы тем лучиком света, который и её делал счастливой. Мать не ласкала, отец отмалчивался, подруги почти не замечали, так, если уж все собирались, тогда, пожалуй, и заметят…
И только Керней улыбался ей искренне и тепло. И только он ждал её, и был терпелив, когда она возилась по дому, и даже силился помогать. Но что мог он в свои неполные пять лет? А теперь его нет. И стужа приняла его в свои сети как должное, и ничего не дала взамен.
Мир перестал быть прежнем, покачнулся и совсем уж застыл. Алва не знает что будет дальше, но знает одно – ничего хорошего её саму уже не ждёт – ледяная уверенность пришла сначала из тонкого холодного предчувствия, а потом взяла за горло с полнотой права.
– Идём, Уна, идём, – Уну поднимают. Она обессилена. У неё больше нет слёз. Осталось только безразличие к самой себе. Опасное безразличие, которое либо переходит в равнодушное оцепенение, либо в тяжёлые мысли и ещё обвинения, ведь боги так далеко! Как их обвинить? А кто-то должен, обязательно должен быть виноват!
Уну ведут к дому. Она не может идти сама, заваливается на бок, её приходится поддерживать, но сегодня это не имеет значения. Алва идёт за женщинами. Она знает – если она станет заваливаться на бок, её не поддержат. Она молодая, она должна держаться, подавать пример и быть сильной, как требует молодость и как велит ветер, властвующий здесь все времена года.
И Алва идёт, погружённая в свои ледяные, неповоротливые мысли. Она не может понять, как так… был и не стало. И завтра никто не улыбнётся ей. И больше никогда. И душа Кернея уже далеко-далеко, может быть, он уже в Светлом Стане, смотрит за нею. А может быть, ему стало холодно…
Алва вздрагивает от собственного ужасного размышления. Она никогда не задавалась вопросом – мёрзнут ли души? Теперь же эта собственная мысль на мгновение испугала её. Стылая земля, и он такой маленький, беззащитный. Как же это?
Ей хочется повернуть, хочется бежать обратно, ведь нужно убедиться, что его укрыли надёжно, что он больше никогда…
– Идём, – рука отца тяжёлая, ложится на плечо неожиданно. Алва плачет. В подступающем сумраке, который вот-вот плотно обтянет их поселение, свяжет темнотой, ещё видно лицо отца. И особенно глаза. в них стоят слёзы.
Он не смеет рыдать. Он должен быть сильным, как должны быть сильными мужчины селения, чтобы жить и строить семьи в этом суровом краю. Но утрата его тяжела.
Грегор убирает руку. Это прикосновение кажется ему неловким, даже каким-то проявлением слабости, но для Алвы оно значит больше. Он скорбит и помнит о её скорби.
Алва идёт к дому, спотыкаясь. Её единственная мечта – забиться в тёмный угол, туда, где нет ветра и где тепло, и где никто-никто не найдёт её, и уснуть. Так уснуть, чтобы не было всего этого, чтобы утром, когда она открыла глаза, всё было по-прежнему, и Керней улыбался ей, и оказалось бы, что горячка его прошла, и что он ждёт её поиграть, а прежде будет стараться помочь ей и вымести пол. И всё будет по-прежнему.
И Алва не будет бояться и знать, что на свете есть такие страшные мысли…
Но этому случиться не дано. Смерть – это постоянство. Такое же постоянство, как стужа и ветры в их родном краю.
***
Алва знает, что мир её сер и невесел. Алва не скорбит. И если бы Алва могла что-то изменить, она бы и сама отдала жизнь свою, чтобы только не видеть угасающего взгляда матери и будто бы вечно рассеянного взгляда отца.