Теперь это совсем другие люди. Точно тени из Серого Края пришли к ним в дом, выпотрошили плоть и влезли в неё, как в одежду. И некуда деться!
Уна, прежде на руку ловкая, в готовке и в труде уверенная, даже властная, никогда не могла допустить такого, чтобы в доме было не убрано, и пусть ей даже казалось только, что не убрано. Не могла она! Ныне может. Вернее – ныне ей всё едино: убрано в доме или нет, есть обед или нет, постирано ли, заштопано? Она может в молчании просидеть у окна целый день, а то и хуже – в тёмном углу. На людей не глядя, не говоря, не вставая ни за хлебом даже, ни за водою.
Жутко Алве. Но не так жутко, когда мать вдруг вздохнёт шумно-шумно, точно горесть выдохнуть хочет, и вдруг оглядит и дом, и саму Алву, точно удивляясь, что в доме находится. И вдруг во взгляде будет что-то неладное, жуткое. И Алве хочется спрятаться от этого взора, от этого сурового немого обвинения в том, что она, Алва, жива.
Она жива, а Керней нет.
Алва старается, хлопочет по дому сама, в трудах стараясь спрятать печаль и ужас. Но нет ни слова доброго, ни даже злого. Только этот обвиняющий взгляд или хуже того – немота.
Отец не такой. Нет, он тоже изменился, но в сравнении с матерью держится и даже на работу ходит. Да только и сам не говорит, не смотрит, не ищет никакой беседы ни с матерью, ни тем более с Алвой. Ест молча, кивнёт только изредка, спасибо, мол. Но и то легче.
Алва сама с ним заговаривать пробовала. Говорила тихо, да только умолкла быстро – в глазах отца пустота. Он вздрогнул с запозданием:
– Что говоришь?
А ей уже и слова молвить не хочется. Ни о чём она не говорит. А виновата словно в том самом факте, что говорить способна.
Тенью стала Алва. Одна отрада – в час поздний, когда все лягут в тишине, как в склепе, выйти на порог. Там морозно, но Алве нет дела. Она стоит, глядя на небо. а в небе звёзды как прежде равнодушные, и где-то среди них прячется тропа в Светлый Стан. Это всем известно! И всем известно то, что боги даруют ушедшему последнюю милость – они оставляют ему окошко, чтоб видел тот близких своих, на серой земле оставленных.
И если боги проявили милосердство к Кернею, то он, верно, сейчас за нею смотрит, пока она сама в небе пытается угадать среди равнодушных звёзд за какою из них скрывается Светлый Стан.
Тянутся невыносимые тяжёлые дни. Тоскою перемазаны как смолою, и чем глубже холода, тем сильнее тоска, и увяз уже и дом их, и сами они в тоске увязли. Алве иногда кажется, что разучилась она говорить, ничего ей не хочется самой, и действуют руки у неё как бы сами – по дому хлопочут, топят, стирают, шьют, а голоса нет…
***
– Ты не злись на них, дитя, – старая Карех заговаривает с Алвой как-то неожиданно и с полным спокойствием, точно имеет на это право. Но Алва и беседовать-то не собиралась, хотела проскользнуть по улочке как всегда, тенью, тень ей только во всём и осталась, а тут Керех на пути. Откуда только взялась?
Керех мудрая. Уже правнучку нянчит, а всё ловка и остра – и на язык, и на нрав. Говорят, ещё по молодости, двух мужей схоронила, в третий раз всё одно – к обетам пошла, и сказала, что в четвертый пойдёт, если надо – а на иное ей плевать, и богам тоже, а ежели нет – так пусть покарают они её. И сама в голодный год на охоту ходила. Так и говорила, что мать, мол, она, и уж дитя своё прокормит…
Сказывали многое, и не знала уж Алва чему верить. Да и не было причины ей думать о Керех.
– О ком ты, бабушка? – удивляется Алва и самой ей непривычен её голос.
– Об отце твоём да матери, – объясняет Керех, бодро следуя вровень с нею. Годы не берут её, щадят! – Горе у них великое, забыли всё на свете. А горе оно такое – как болото, веришь? Если не схватишься вовремя за землю, увязнешь, и не вытащить.
Алва молчит. вроде и говорят с нею, а сказать в ответ и нечего. И правда – болото.
– Только ты с ними не вязни, – наставляет старая Керех, – горе посылают нам боги, а с ними спорить себе дороже. Держись же сердцем, чтобы самой устоять!
Алва качает головой. Не понимает даже Керех, похоже, что Алва и рада была бы устоять, да только нет в ней никакой опоры.
– Ненавидят они меня, – выдыхает Алва, – я живу, а Керней…
Сжимает горло сухостью. Замёрз он, точно замёрз. Такие холода стоят на улице, такие ветры дуют! Лютует зима, а он совсем маленький и некому согреть ему руки.
– А он за вами смотрит! – напоминает Керех. – Держись, девка, за жизнь держись. За цвет её… и родителей своих уж прости.
Простить? А Алва и не злится. Нет в ней силы на злость. Пока всё по дому переделаешь – тоска отступила бы будто, а потом находит снова. Но разве неверно они гневятся? Она жива, она ходит по дому, готовит и стирает, убирает и шьёт, а он…