Если волчий час его пощадил, то ледяная земля не пощадит уж точно.
Уходит уже прочь старая Керех, а Алва всё мыслями с ней диалог ведёт, и так складно получается у неё в мыслях-то! жаль, в словах настоящих у неё нет ни изящества, ни убеждения.
Алва идёт домой. День прожит и что? Всё то же. Всё прежнее и мир не заметил, как Алва живёт, и сама она не заметила. Сейчас воды подогреть, да переделать последние дела. Потом уж и спать можно – за день тошно становится по сто раз на дню, как мимо скорби материнской проходит Алва. Слов нет, только во взгляде укор и досада.
В разные времена родились они с братом, видать верно сказывают люди, что человек за жизнь много раз меняется. Изменились и родители её, и не были прежними, когда Керней родился. И теперь уже прежними не будут, сожрёт их тоска-болото, а с ними и Алву.
Вечером выходит Алва. Всё то же. И даже звёзды словно бы там же, где были вчера. И где-то среди них Светлый Стан, и там Керней смотрит, хорошо, если бы ему разрешили, за нею. Может быть тоже ждёт? Он же маленький. Не понимает, почему не приходит сестра. Почему не идёт к нему играть…
– Боги…злые, жестокие, всемогущие боги, – губы почти не шевелятся, и Алва даже не уверена, произнесла ли она все слова? может быть, просто думала? – верните всё как было. Верните!
Раньше всё было другим. Она не чувствовала себя мёртвой. Она не чувствовала себя тенью, пусть, верно, и была ею. И родители улыбались ей. И перепадало немного счастья. И было что-то живое во взглядах, и надежды были!
Но молчат боги. Молчит звёздная ночь. Молчит и Светлый Стан. Алва слушает тишину в безнадежности и уходит, наконец, спать…
***
Сначала она не услышала стука. Решила, что это ветка. Сквозь сон и не такое решишь. Но повторился звук. Пришлось проснуться, прислушаться. Серым полотном вползала предрассветица, когда все досыпают самые глубокие сны.
Показалось?
Прислушалась – вроде бы тихо. Почудилось может?
Но повторяется стук и на «почудилось» уже не спишешь. Алва встревожилась – в такой час недобрый желанный гость не придёт, впрочем, никаких гостей у них давно уже нет.
Отец и мать спали, не слышали ничего. доставалось только Алве. Пришлось идти к дверям. И снова стук – вкрадчивый, негромкий… если бы что случилось, то колошматили бы дверь вовсю! А тут кого принесло?
Выглянула в окно – никого не видно. Впрочем, темно ещё, не разберёшь и рук своих, если случится глянуть.
– Кто?.. – голос дрожал, обмирала от страха и предрассветного холода сама Алва. – Кто там?
Тишина была недолгой. Алве даже пришло в голову, что это чья-то шутка, когда голос всё же ответил. До боли знакомо ответил:
– Керней.
Охнула, отшатнулась, затрясло всё тельце. Силён человек может быть и духом, а сбить его с пути, лишить выдержки всё же можно. Алва же сильной не была и нападения не ожидала.
– К…как? – дрожали и руки, и голос, срывались мысли. Оглянулась на дверь. Мать и отец спят, счастливые! А она тут стой. – Я… как?
Его похоронили. Три одеяла. Яма…
– Открой, здесь холодно.
Но это был и его голос! и она слышала дрожание слёз в его голосе.
– Ка-а…мы же тебя… – она сползла на пол, в ужасе и в отчаянии глядя на дверь. Голос и тело не повиновались ей.
– Там холодно, пожалуйста, – он захныкал.
Обожгло сердце Алвы. Не могло быть такого на свете! Но как не взглянуть? Как не сдаться? Как не поверить тихому всхлипу самого родного человека, которого так жестоко и так рано не стало?..
Медленно переместилась она к дверям. Откроет! Она откроет. Надо открыть. Он мёрзнет и совсем, верно, замёрзнет, если она не спасёт его. и неважно, что будет дальше. и неважно, что будет с нею – его она спасёт!
И не будет в их доме болота тоски. И не будет серых дней. И пусть Алва даже умрёт за это!
Руки вцепились в ручку.
– Пожалуйста, – прохныкал за дверью Керней и поскрёбся даже в дверь с той стороны.
И это отрезвило Алву. Именно это. Она отдёрнула руку, которую уже протянула к засову, и застыла, словно статуя.
Этого не может быть. Не может! Он умёр, она сама видела его тельце!
– Где ты? – Керней же потерял терпение. Он перестал хныкать, причём так, словно просто выплюнул ненужное ему, и никакого оттенка слёз не осталось в голосе. – Ты хочешь, чтобы я замёрз?
– Кто ты? – прошептала Алва. Ужас вполз в её сердце всё с той же стужей. Отравил, выжег всякую надежду, всякую жизнь.
– Открывай! – заверещал Керней и вдруг саданул по двери ладонью. Ладонь у него была маленькая, но удар был необыкновенной силы.