Лезу в «полуторку», мараюсь в белое. «Полуторки» мелом побелены, да напрасно: что мы не смажем, грязь заляпает. А торопят нас!..
Кряхтят грузовички на ухабах. Завалит на сторону, гляди, снесем борт. Слева от меня — Ефим Барсуков. В нашем поселке его Барсуком кличут. Лайки у него самые чутьистые. По белке нет лучших собак. Сколько с ним по лесу бродили!
Справа — Гришуха Аристархов. Между нашими домами забор общий. Как в армию взяли, мы вместе. Вообще-то в полку братва из одного района — Солнечногорского. Лично, по школе, не знакомы, так понаслышаны друг о друге. И, считай, все под немцами побывали. Они неожиданно, аж до самых Химок нас накрыли. А из Радищево до Москвы пятьдесят километров. Дома, избы пожгли — не все правда. Скотину порезали. Меня солдат отвел к офицеру. Все допытывались, не красноармеец ли. Я рослый. Но обошлось, только по шее прикладом дали. Ванька Клусов подтвердил: не комсомолец и не красноармеец, а здешний. Он сразу к немцам переметнулся. Еще в первый день, как немцы объявились, сам, без приказа, баб помоложе сгуртовал и к немцам в тыл отогнал. Опоганили их…
Проселок с зимы схвачен: жижей поверху исходит, а колесам твердо. Не буксуем. Знай спешим на затычку.
Теперь уж и убогому ясно, где затычка — да здесь, на Смоленщине. На станциях повезло, раза два сводки слушали. «…От Советского информбюро…» прямо из теплушек слушали… «…На смоленском направлении бои местного значения…» Нынче будем знать, что это такое — «местное значение».
Заминка с весной. Апрель не исходе, а по земле лишь проталины. Лес прозрачный, без зеленвы. На плешивинах — жухлая травка. В корневищах валежника дерновина отпаривается. На ивах — пушистые серо-зеленые катышки. Унюхиваем талый снег, махру… Машины все газогенераторные, на чурках. Они под ногами, по всему кузову катают.
Молчим. Завалит — друг за друга цепляемся, но без «бога в мать», смирно — похоже, не один я обмираю.
Наст от капели рябой и в хвое, трухе, шелухе шишечной. Из-под наста темные ручьи разливаются — полнее, темнее лужи. Зяблики, синицы, дрозды, поползни — звенит лес, без заботы ему.
А я все обмираю, башкой кручу. Все расклад свой пытаюсь угадать.
Все бы ничего, да не по себе без оружия. На горбу — мешочек. Ложка — за обмоткой. А винтовок нет. У ротных да взводных наганы — вот и все огневые средства полка.
Смотрю на братву: курить-то толком не умеем. Дальше щек дым не пускаем, и цигарки — курам на смех. Наслюнявили, а что проку? Махра из шва сыплется. Само собой, есть и такие: лет с двенадцати смолят, но меня батя за табак порол и в двенадцать, и в четырнадцать — на задницу сутки не сядешь. Повторял, чтоб до армии, щенок, и не пробовал (любимая батина присказка: «Одна попробовала — четверых родила»). Но вот и дожили до армии… Есть среди нас и блатные, если не совсем блатные, то приблатненные. Ну при татуировке, а то и с фиксами. Эти все больше из поселков. По деревням такие не водятся, с чего бы им там.
Словом, палим цигарки, помалкиваем. Кое-кто из запасливых сухарь грызет. А уж наш Гришуха — тот сразу в сон. В общем, блаженствуем, это ж не ночами топать. Вместо ног — сплошные мозоли.
Деревеньки три-четыре проскочили — и на большак. Колдобины, воронки с водой и пробка за пробкой. За дороги девчонки да седые мужики отвечают, из мобилизованных.