(Попутно вспомним, что у Тойнби судно, плывущее неведомо куда, — родина прав человека; родина же романа — эмиграция.)
— Ай-ай, сэр. Значит, Констанция бежала. Не дождалась знамения небес и освободила себя сама.
— Увы, Педрильо, мой верный оруженосец. В последний момент им не хватает терпения.
— Или они боятся чаемого на словах равенства, именем которого в действительности делается все, чтобы отдалить его пришествие.
— Педрильо!
— А я вам говорю: Дульсинеи нет и не было. Констанция ваша сбежала не от шитья ковриков, а от вас — своего избавителя. У нее обретение прав выражается в половом чванстве, а вы несете ей свободу от пола, от тела. От того, что ей дороже всего. Она, может быть, попросту считает, что мужчины лишили ее права на равный блуд, и требует свое.
— Речь ставшего женоненавистником по причине, в викторианском обществе неназываемой.
— На что вы намекаете, сударь?
— На то, что у нас одна цель, но разные побудительные мотивы.
— В таком случае попробуйте уговорить камни Хиросимы, что путь к миру на земле лежит через атомную бомбу. Попробуйте убедить Телефа в целебных свойствах пронзившего его копья. Попробуйте внушить женщине, что в ее интересах стать мужчиной. Я-то против последнего ничего не имею. Потому, как вы справедливо заметили, и служу у вас.
Поскольку Бельмонте хранил молчание, Педрильо, как всякий слуга, любивший порассуждать вслух — то есть будучи рассудителен и болтлив одновременно, — продолжал:
— Это поиски или преследование?
— Какое это имеет значение?
— Это имеет тактическое значение. Стратегического, конечно, нет.
— Поиски — это преследование в интересах преследуемого.
— Вопрос аннулируется. Начнем, пожалуй… — и, подражая Прологу: — Итак, мы начина-а-а-ем!
Магистратура и немой фонтан на площади мало-помалу разживались тенью: белая стена выпустила у своего основания темную полоску шириной в ладонь, такой же серпик тени отбрасывал парапет фонтана. Педрильо машинально бросил взгляд туда, где недавно ставил мимикрические опыты genius loci. Затем он подал Бельмонте знак замереть и ухом приник к земле — поочередно к одному, к другому месту. Словно доктор, слушающий шумы в сердце. Но заветного тиканья каблучков ему различить не удалось.
— Может быть…
Тут в глазах у Бельмонте мелькнула догадка.
— Они ближе, чем мы думаем!
Хозяин и слуга снова вбегают в церковь, осеняя себя крошечным крестиком, словно придерживая перед собой маску на длинной ручке — аксессуар карнавального костюма, столь же непременный, сколь и условный.
Природа, которая, ясное дело, за женщин, была застигнута врасплох: солнце преспокойно освещало алтарь и стены. «Мученичество св. Констанции» помещалось прямо над входом, но в поисках «Святых жен» Бельмонте и Педрильо напрасно обшарили все — тех и след простыл.
— Как вы догадались, хозяин? — спросил Педрильо, когда они вторично покинули церковь.
— Лучше спроси, как это я не догадался раньше. Это в водевилях — убегающий принимает вид статуи, и преследователи проносятся мимо. Но как мы-то дали маху… пара клоунов, обмахивающихся масками…
— Если ваша милость правы и «Святые жены» это были они: затаились, переждали, и как только поменялось освещение…
— Как только осветитель поменял освещение — так будет вернее. Скажи, какую роль играл этот тип — гид?
— Его роль загадочна всегда. Осветитель? Не знаю. Если да — то Логе. Zur leckenden Lohe mich wieder zu wandeln, spür ich lockende Lust: Sie aufzuzehren, die einst mich gezähmt, blöd zu vergehn und wären es göttlichste Götter nicht dumm dünkte mich das! Bedenken will ich’s: Wer weiß, was ich tu?
— Снова опера…
— …где вы — принц, а я — развеселый птицелов. Соответственно распределились и женские роли. Так что ваше высочество это должно устраивать. А я свою Блондхен одену юнгой и тоже за вами в царство Божие. Знаете, петушком, петушком. К слову говоря, разница между 
— содомитом толпы, и мной такая же, какая между петухом в зоне и Фиделио.
— Снова опера…
Жар понижался, тени удлинялись. Серый серпик слева от каменного обода вокруг фонтана обратился в полумесяц — роняя тайный вздох о былом, об Омайядах; а присевший перед алькальдией на корточки уже делался недосягаем для палящих лучей. Но если простолюдин — Педрильо, например — мог принять любую позу, то Бельмонте никогда бы себе этого не позволил. Даже не умел так Гордо терпел он, продолжая стоять на припеке.