— Ни ладу, ни складу, капитан, в том, что вы несете.
— И лад есть, и склад. Завом бы меня на такой склад — век свободы б не видал. Но ваш брат же лишен чувства прекрасного. Посмотрите, в каком райском мы сейчас уголке.
— Болтун. Хуже всякой бабы.
Потом Педрильо перегнулся через перила и стал смотреть, не отрываясь, вниз. Было довольно высоко. Варавва проследил его взгляд.
— Да, капитанский мостик — это вам не хухры-мухры. Прыгать не советую.
— Ну, еще бы, «Голден Гэйт».
Накануне они миновали доминантсептаккорд в cis-moll и уже несколько часов как на всех парусах шли к c-mollʼному квинтекстаккорду четвертой ступени с повышенной примой.
На мостик взбежал помощник капитана. Козырнул.
— Commander, тот субъект, которого мы выудили, горе-испытатель из Славянской Австрии, все ноет, что мы стоим на месте, что все сводится к переименованию одной и той же местности.
— Пригрозите ему атональностью, если ему так охота двигаться вперед. Сразу увидите, какой смирный станет.
— Ларрей сделал ему укол.
— Ларрей его ненавидит, там исторические корни чуть ли не до самой магмы.
— Я на стороне Ларрея.
— Этого вы могли бы и не говорить… — многозначительная пауза, — в присутствии их милости, — и Варавва пластичным движением обеих рук указал на Педрильо, который не удостаивал помощника ни приветствием, ни даже взглядом. Он по-прежнему обозревал стремнину, словно задавался вопросом, довольно ли в ней глубины, временами выбивая на парапете:
— Понятно, что ваш помощник на стороне Ларрея, а заодно и всего французского генштаба, — сказал он наконец.
— Commander, этот тип нас погубит — как он губил корабли до нас.
Варавва глазами, руками, ртом, плечами — словом, всеми доступными ему мимическими средствами изобразил бессилие что-либо предпринять. Вот, мол, по чьей это части, а я что.
Но Педрильо не снисходил до субалтерна, и тому ничего не оставалось, как, скрипя зубами (в сердце своем), делать вид, что не больно-то и хотелось. Пассажир и пассажир. Он лично подчинен только капитану и только ему подотчетен.
— Я имею сведения, капитан, что мой господин, сеньор Бельмонте, присоединится к нам на Наксосе.
Перед Бараббасом словно поставили гусятницу — с таким аппетитом он принялся потирать руки. Хотя и не забывал, что подчиненный за ним наблюдает.
— Превосходно, превосходно… Будет ли позволено узнать у вашей милости, откуда такие сведения?
— Они переданы мне были во сне.
Бараббас в безмолвном восхищении поклонился… и не сдержался:
— Почта богов. И той почты нет надежней…
Когда помощник капитана ушел, пришла Блондхен.
— Я не помешала?
— Чему… — усмехнулся Педрильо. А капитан, склонив голову набок, проговорил:
— Напротив, мадемуазель. Чем могу?
— Капитан, они в кают-компании просто замучили меня. Подавай им снова праздник Нептуна. Скажите, что хорошенького им помаленьку.
— Если мадемуазель… — он неуверенно посмотрел на Педрильо: может, кокетство? Педрильо глазами дал понять, что нет.
— Боцмана ко мне!
— Есть боцмана, — отозвался дежурный матрос.
Через три минуты он вернулся с боцманом, которого играл Скарамуччо — тот, что однажды до потери сознания репетировал избиение Коломбины; она потом долго не могла успокоиться и все спрашивала: «Действительно ревновал меня тогда?» — «Нет, по роли должен был», — мрачно отвечал он. За эту мрачность он и получил нынешнюю роль — вместе с пирогою усов, бескозыркой да свистком на шнурке.
Педрильо его тотчас узнал:
— А, друг мой, вас не узнать. Каково в новой должности?
— Боцман, пассажиры жалуются, что команда нескромно себя ведет, — сказал Варавва. — Мисс Блонд не затем на борту нашего судна, чтобы потакать низменным вкусам некоторой части команды, — продолжал Варавва. — Если, на ваш взгляд, такая необходимость имеется, почему бы Коломбине не попробовать свои силы в этом жанре? У нее прекрасная по, талия рюмочкой, ножки-бутылочки. Да и ей самой это придется больше по душе, чем готовить борщ по-флотски на сорок персон. Надеюсь, моя мысль ясна, как слеза ребенка, а не мутна, как слезы ревнивого любовника.