На другом снимке торговый ряд. Опять же взгляд отдыхает, не встречая привычной толчеи. Зато на лицах Восток. Не Древний Восток — древнейший. Что это значит?
Блондхен говорит:
— Что с ними? Почему они так смотрят?
— «Почему, почему…» А ты еще одета юнгой.
— Они что же, меня видят?
— Конечно. Ну-ну, можно подумать, на тебя никогда не смотрели. Ты, Блондиночка, пройдись разок по проспекту Шота Руставелли…
Читает:
— «Древнейший Восток отражает на лицах такое представление о мире: все живое — это либо то, чем набивается чрево, либо то, во что изливается семя, либо то и другое одновременно».
— Какой ужас — твои содомиты! Но все же какая-то культура у них имелась? Пусть своя, плохонькая…
— Детка! Из какого века, из какого колониального столетия ты забрела в нашу кающуюся богадельню по имени Европа? Да будет известно тебе, что мамы всякие важны — как сказал Коле директор школы, записав номер его телефона. Плохоньких культур не бывает. Андская цивилизация ни в чем не уступает британской. Всего же в нашем реестре этих цивилизаций значится двадцать восемь, включая содомо-гоморрскую. Все они равноценны, а кто в этом усомнится, тому даст по лбу ЮНЕСКО.
— Чтоб мне румыны по лбу давали? В содомо-гоморрской пускай сами и живут.
На ветхих денми почтовых карточках Содом производил довольно мирное впечатление — скорее этакого сонного царства. Лошадка, будка, все подметено…
— Ничего, скоро им покажут, — сказал Педрильо. — Культура Содома, какою бы она ни была, в сущности могла являться только средством от пресыщения. И ничем другим. Род барокко, следовательно. В Европе оно тоже предшествовало разрушению Бастилии. Нет-нет, если все эти потомки капитанов куков правы, то в Содоме должен был быть неплохой оперный театр — балет точно был. При храме.
(А где оперный театр, там и симфонический оркестр…)
— О! А это кто? Дон Педро, миленький, это как волшебное зеркало — этот альбом.
— Почти. Все же не кинохроника.
На них, не мигая, смотрел бородач в высоком тюрбане.
— Он знает о себе меньше, чем мы о нем, если это тот, о ком я думаю.
— Ты имеешь в виду Лота? Это он. А это Пелитит, старшая дочка.
— Похожа на отца.
— Вдова героя. Гордячка… Даже не подозревает, что скоро к ней штурмовики вломятся.
— А они нас тоже слышат? Вот сейчас, смотрят на нас — и слышат? Ведь в таком случае мы можем ее предупредить.
Но Педрильо пропустил это мимо ушей. Действительно, сколько можно предупреждать.
— Будущий соляный столб.
— Ну и усищи у бабы. Сом…
— Плюс хромая. Снято лет за десять до чудесного десанта. Младшей девочке от силы пять. Отцовской-то любимице. М-да… — переводит взгляд на Лота. — Этот, уходя, не обернулся.
Перелистнули. Фотография на всю страницу и подпись: «Общій видъ Содома».
— Точно, как если б черепа спускались террасами.
— Чистый Гауди.
— Это окна так прорублены — глазницами?
— Угу. Памятник архитектуры, охраняется Всевышним. А как ты ее находишь? — Убрал ладонь, которой незаметно что-то прикрывал.
— Ох, Педро… — вырвалось у нее при виде Нефертити.
Совсем другие лица. Дух не то что уже начал прорезываться — он уже кончил прорезываться. Клык соляного столба явился одновременно и пограничным столбом между деснами двух эпох.
— Нефертити. Кватроченто ante Christum natum.
Он произнес это с такою гордостью, словно представлял планету Земля на вселенском форуме гуманоидов. И впрямь! Краса Египта была достойна считаться красою человечества. Тогда как изваявший ее художник заслуживал даже большего, чем воздавалось ему до сих пор, — это понимаешь, увидав фотопортрет. И тем не менее непривычен «обратный перевод», обратное превращение камня в плоть со всеми ее теплокровными подробностями, чему аналог — несколько шокирующее чудо вочеловечения Бога. Но вскоре ужас и восторг, естественные спутники листающего этот альбом, уступили место обычной любознательности: «Ах вот как было на самом деле…» Тия, Анхесенпаамон, жрецы, фараон (неожиданно со знакомым родимым пятном на лбу). И никакой торжественной условности, что видится чуть ли не их физическим свойством — по прошествии-то тысячелетий.