Суббота навсегда

Потом Хосе Гранадос с великими почестями был возвращен в семью артистов, оставив по себе удивительную память в мире животных. В их смутном, почти зачехленном сознании образовалась некая светлая точка — обещанием второго пришествия в трюм, якобы однажды полученным. Бывало, эта точка тускнела, бывало и наоборот, но чтобы совсем погаснуть… Надеждой зовется она у людей. И когда она загоралась ярче, то в яслях делалось уютно.

Варавва, ища забвения в трудах, приступил к репетициям «Ариадны». Заглавная роль сама собой отошла к Птице Гвадалахарской, как если б первая была Восточной Пруссией, а вторая — Россией. Под аккомпанемент белого рояля (оркестр подключался к работе позднее) несравненная Инеса разучивала:

Где стол был яств, там гроб стоит,
В нем дева бледная лежит.
Эней, Тесей и Одиссей —
Неполный перечень гостей,
Что остров чудный навестив…

В другом углу репетировал хор:

О, будь она мертва, мы были б Ахиллессом,
Снимающим доспех с прелестного лица.
Увы, пробит висок…

Варавва метался, орал на всех:

— Уроды! У вас у самих на лице доспехи!.. А вы, милая! Вы дева — не кофемолка. Затараторила: «месей, песей, тесей». И потом в глубине души вы чувствуете, что это заслуженная кара. Вы презрели — вас презрели. Вы терзаетесь вдвойне: и муками ревности, и муками совести…

— Извините, маэстро, но говорю вам как женщина: такого быть не может. Ревность? Si. Совесть? No.

— Бог мой! — Хватался за голову Варавва, локтями обрушиваясь на клавиатуру, чем напоминал Бетховена, в припадке глухой ярости разбивавшего рояли. — Со-весть, милочка…

— Совесть? Это у Кудеяра, что по своему свинству казенный Гварнери расквасил. Ариадна — женщина.

— Но и дева тоже.

— Как это у вас интересно получается. Она что, к сайягской Бешеной Кобылке обращалась? Она — женщина. Женщины в горе бессовестны. Надо исполнять именно так, — и затараторила пуще прежнего:

…Остров чудный навестив,
До утра лишь погостив,
Парус подняли, аж жуть —
Против солнца держат путь.
Словно в сердце клещом черным
В солнце впился он. Проворны
Лапки-весла: вверх и вниз.
Дева в крик: «Постой! Вернись!»
А сигнальщик ей в ответ:
«Хочешь, дам тебе совет?
Ты, царевна, не взыщи,
Ветра в море поищи».

Она, сударь, как акула: в досаде кусает все, что кровоточит, свою рану тоже. А вы «совесть»…

При слове «кусает» Варавва снова хватается за голову, изо всех сил ударяя по клавишам. Григ, концерт ля-минор.

Пробы продолжаются. Трое Страстных, гордые и капризные, как все сицилийцы, вдруг уперлись: трех нимф, которые утешают распростертую на скале Инесу-Ариадну, они будут петь только в панталонах. В кринолинах им, видите ли, унизительно: слава Богу, мы испанский театр.

— Иисусе Спасителю! — вопит на это Варавва, хватаясь за голову. Снова аккорд. — Им это унизительно! Может быть, вы хотите, чтобы Ариадну утешали три страстных усатых сицилийца?

Все смеются, Трое Страстных в том числе. Но стоят на своем. Пускай вместо нимф ее утешают три тритона. Пошла торговля. Сошлись на том, что у тритонов будут хвосты, как у русалок. Новая новость: артисты поругались между собой после того, как первому тритону, сказавшему:

С девою нежною в лунном сиянии
Боле не делит уж ложе герой —

второй тритон, не думая долго, отвечал:

Ты и убогая, ты и обильная,
Ты и забитая, ты и всесильная…

Остолбенел… Крики, оскорбления.

— Хорошо, меняем весь текст.

— Пожалуйста.

Ариадна лежит ничком на матах, изображающих скалу.

Первый тритон

Я видел озеро, стоявшее отвесно.

Второй тритон

К нему не зарастет народная тропа.

Третий тритон

Забудься сном, тогда б смогла ты, друг прелестный,

На три голоса

Достигнуть звезд в обход Тесеева столпа.

«Гм, что они имеют в виду?» — думала распростертая на камне Инеса — продолжая изображать безутешную.