Констанция приблизилась к окну. Скорая смерть представлялась ей то пучком ослепительного света, то камерой обскура — смотря по настроению. Еще недавно барометр настроения предвещал свет: душа праздновала отсрочку, но то было ликование мотылька. Теперь смертный мрак, овладевающий очами, казался более правдоподобным исходом жизни. Блондхен…
Но только успела подумать о своей девушке, как услыхала ее шаги.
— Немножко мюслей для моего воробышка и самую малость солнечной струйки для моей горлинки.
В руках у верной мисс был поднос. Правда, солнечный напиток в тусклом освещении выглядел израильтянином, отбывавшим срок в зоне вечной мерзлоты. Но на морозе воздух свободы только острей.
— Блондхен, ты… Так истомилась, устала я, но ты подаешь мне сок дивных плодов. Его прозрачный сладкий цвет утоляет жажду сердца. Скажи, милая моя Блондхен, ты послана небом и себе самой тоже? Или своим печалям и страхам ты не врач?
— Преданная служба господам, а на досуге веселое чириканье в людской делает слуг счастливейшими из смертных. В прямом смысле: сладостно умереть за то, чему предан. А состоишь ты на государевой службе, или служишь вашей милости, или ты ревностный слуга Господа — это совершенно неважно. Куда хуже тому, кто сам себе господин, а верней сам себе слуга. Жизнь его протекает под тяжким бременем — будь то налоги, совесть или сознание своей ответственности. Ради чего, спрашивается — ради свободы, которую придумали частники себе в утешение? Но их свобода — это лишь свобода выбора. А выбора-то и нет.
— Ах, Блондхен, свобода — в любви. На все, что ты говоришь, я могу возразить: раз так, то Констанция твоя должна сделаться рабою паши…
— О нет… О нет!
— Вот видишь. Свобода — это свобода воли. При чем тут выбор. Я вольна любить, чувствовать, мыслить. Свобода — это привилегия Души.
— Вы победили, но не будем так уж шпынять бедное тело. Порой и к нему следует прислушаться. И оно способно на благую весть: Бельмонте здесь.
— Что ты сказала?
— Пейте, пейте, и ни слова больше. Ваше волнение может помешать осуществлению наших планов.
— Так есть еще надежда? Бельмонте… здесь… Ты его видела? Это точно? Ты не знаешь, что сказал мне паша. Ах, ты не знаешь — в полнолунье я должна его полюбить.
— А вы не знаете, что я сказала паше: что с европейскими девушками нельзя обходиться, как с какими-нибудь чернокожими ляльками.
— Так ты и пашу видела?
— Клянусь, никакого повода для ревности у вас нет, — со смехом отвечала та. — Но по порядку… — и Блондхен, как могла коротко, пересказала содержание двух предыдущих глав.
А теперь послушаем дуэт Бельмонте и Педрильо, состоявшийся под яростное жужжание мухи, которую угораздило следом за Педрильо влететь в слона. Там она билась головой об стенку, как ненормальная. Первым сдался Бельмонте.
— Педрильо, прогони ее. На нервы действует.
— Боюсь, патрон, это она нас с вами прогонит. Чему можно уже не противиться. Темно. Рискнем? Риск — дело благородных.
— Удел, в таком случае. Я готов, я уже задыхаюсь тут. Не слон, а Периллов бык.
— Это поклеп на бедное животное. На его счету немало добрых дел.
В это время пламенный мотор, которым был снабжен мухин цукатахат, взревел в неконвенциональной близости от лица Бельмонте. Муха с размаху врезалась ему в лоб.
— Уходим.
Когда они вылезли, Бельмонте сказал:
— Хорошо дышится. Итак, ты утверждаешь, что это всего лишь короткая прогулка на яхте.
— Блондхен клянется спасением души.
— Или лжет во спасение души!
— Тсс! — Шепотом: — Ваша милость ревнив, как Отелло. Блондиночка, по крайней мере, со мной, наиправдивейшее существо на свете. Так что оставьте ваших глупостей. Тем более, что в оперативном отношении у нас сверхважная новость: паша хочет иметь портрет доны Констанции, выполненный в европейском стиле. Он срочно ищет художника — испанца или итальянца. Чувствуете ли вы в себе силы…
— О, чувствую ли я их! И ты еще можешь спрашивать? Я рисую, как бог — вспомни Бернарделя-пэра. К тому же вчера я расстался с последним багдадом.
— Так вы хотите, чтобы похищение из сераля финансировал сам паша? Я буду очень громко смеяться.
— Итальянским художникам недурно платят. Знаешь, во сколько обойдется судно…
— Вы меня спрашиваете — а кто продал осла и купил корабль? Это было люксурьёзнейшее плавание: от Орсейской набережной к побережью Наксоса. Звери, певцы… А как кормили! Хозяин, вы много потеряли, заночевав в Кастексе.