— Тот, кого я нарисую, будет Селим-пашой, потому что каждый увидит в нем Селим-пашу. До сих пор его изображений не существовало. Значит, довольно нарисовать бородатого мавра, верхом, в лучах восходящего солнца — и счастье узнавания обеспечено по минимальной цене. Так фигурка с титьками, нацарапанная на скале, показалась бы Адаму изображением Евы.
— Тогда дело за мелками, — сказал Педрильо.
— Тогда дело за мелками, — повторил Бельмонте. — Стоп! Я знаю, где их взять. На рынке наискосок от моей лавки был магазин «Графос».
— Наискосок от вашей лавки? Что вы такое говорите, хозяин?
— Это была всего лишь щель — узенькая щелка, куда, как жетон, кидаешь жизнь. Меньшее может вмещать в себя большее при условии, что речь о добром и злом. То есть Добро и Зло вне пропорций: джинн умещается в бутылке, а брильянт, за который рубились головы, закатывается между половицами в рыбачьей хижине. Поверь, без благодати творчества жизнь проживаешь в мгновение ока.
— Раз так, то нам с вашей милостью угрожает пытка вечностью.
— Лишь покуда топор в руках палача описывает траекторию.
— Вы, сударь, недооцениваете квалификацию местных судей, если полагаете, что в случае неуспеха нас ожидает столь неквалифицированная казнь. В странах благодатного полумесяца искусство палача стоит вровень с искусством повара. Например, нас могут…
— Педрильо, ты славный малый. Не хочешь свою гениальную фантазию направить по другому руслу: как мне увидеть Констанцию?
— Хозяин, видит Бог — это невозможно. На тридцадь девятой ступеньке сидит джи-брил, человек-бритва. Моя фантазия каменеет при мысли о нем.
Рука Бельмонте невольно сжала рукоять шпаги.
— Знать где Констанция, быть рядом и не увидеться с ней! Это даже не бритвочкой, это — как тупым ножом по сердцу.
— Ваша милость, скоро вы навсегда соединитесь с доной Констанцией.
— Кажется, уж легче поверить в переселение душ.
— Ну, вы скажете… Отвага в помыслах, осмотрительность в делах, и будущее за нами. Вы берете на себя пашу и корабль, а я придумаю, как выпустить воздух из Осмина… А что если… этот баллон подогреть, и пускай себе летит на луну. Надо поговорить с Блондхен. Увидите, ловкие слуги бывают не только на сцене.
На этот раз с помощью коптского папируса он выбрался прямиком на берег — в полулиге от того места, где высадил его хозяин баглы. Проползти, правда, пришлось изрядное расстояние, сверяясь с планом при свете восковых спичек, которые дал ему Педрильо — он не все их израсходовал тогда в Париже, когда подымался по лестнице — помните? Мы еще засомневались, что по-русски они так называются («allumette-bourgie»). Но вообще Любимов — большой переводчик, надо быть неблагодарной свиньей, чтобы не признавать этого. Наши же сомнения — позерские сомнения, типичные для невежественного выскочки. Они до самоотвращения манерны и позорно неискренни. Честное знание, что бы там ни говорилось разными Сократами, в себе уверено и умножает радость.
Полнощной красотою блещет над Басрою луна — однако Бельмонте сейчас было не до бедного своего сердца. Есть города, которые тем краше, чем труднее их разглядеть. Обычно это города, в которые нет возврата. В Басру нам точно путь заказан. А сколько денечков мы гуляли там, друзья, с царем и царицей, слушая ее истории. Иногда отправлялись мы бродить по семидесяти улицам и необозримым площадям. Это было колониальное время. И Аден был тогда торжественным весельем объят, и Калькутта освещала огнями нарядные толпы на Корсо. Нынче не то, страшен паша. Только ночью, когда по зазубринам, представляющим собой очертания башен, шпилей, куполов, пробегает серебристая искра лунного света, — лишь тогда возвратившемуся изгнаннику может пригрезиться былая Басра.