– Я? – Она улыбнулась, но её глаза выдали усталость. – Я просто делаю, что могу.
– Нет, Софи, – покачал я головой. – Ты делаешь больше, чем кто-либо здесь.
Она посмотрела на меня, потом перевела взгляд на небо. Там лениво проплывали тучи, укрывая свет звёзд.
– Просто если я остановлюсь, – прошептала она, – мне станет страшно.
В этот момент я понял, что её сила – это не отсутствие страха, а желание его преодолеть ради других. Софи не только держала нас всех на плаву, она была тем самым светом, который не позволял потонуть во мраке войны.
Я старался изо всех сил. Вместе с другими санитарами-мужчинами мы таскали носилки с ранеными, чинили сломанное оборудование, кололи дрова и выполняли бесконечные хозяйственные задачи. Но самым тяжёлым для меня была работа на сортировке.
Раненых привозили прямо с передовой – грязных, покрытых кровью, наспех перевязанных. Их размещали в пристройке, где врачи определяли очередность помощи. Тех, у кого был хоть малейший шанс выжить, отправляли в операционные. Остальных… Остальных относили в отдельное здание из красного кирпича – бывшую конюшню, стоявшую чуть в стороне от основного здания. Там их оставляли умирать. Медсёстры по очереди дежурили там, чтобы хоть как-то облегчить страдания в последние минуты жизни тем, кого спасти было уже нельзя.
Каждый раз, перенося туда очередного раненого, я ощущал тяжесть не только носилок, но и собственного бессилия. Гром канонады звучал фоном, будто напоминая, что это не конец, а лишь эпизод в бесконечной трагедии.
После одной из таких смен я застал доктора Грайта сидящим на скамейке во дворе. Он редко позволял себе такие минуты отдыха. В этот раз он выглядел особенно измотанным: белый халат в пятнах крови, лицо осунувшееся, руки чуть заметно подрагивали от усталости.
– Тяжёлый день, – сказал я, опускаясь рядом.
Доктор взглянул на меня, его глаза были пустыми, как у человека, видевшего слишком многое.
– Самый тяжёлый, – ответил он после паузы. – И так каждый день.
Я молчал, не зная, что сказать.
– Знаешь, что самое сложное в этой работе? – вдруг спросил он, повернувшись ко мне.
Я лишь покачал головой.
– Не оперировать по несколько суток без сна, – продолжил он. – Не стоять по локоть в крови. Самое сложное – это решать, кому жить, а кому нет.
Он опустил голову, будто пытался скрыть боль, которую не в силах больше носить.
– Когда смотришь в глаза парня, которому только что сказал, что помочь ему ничем нельзя… – голос его сорвался, и он провёл рукой по лицу. – Иногда мне кажется, что я уже сам наполовину мёртв.
Я хотел что-то сказать, но слов не находилось. Доктор Грайт встал, его взгляд вновь стал жёстким, собранным.
– Ладно, некогда жалеть себя, – бросил он, выпрямляя спину. – Пошли, работы ещё много.
Он ушёл, а я остался сидеть на скамейке, вглядываясь в вечернее небо, окрашенное багровыми отблесками. Война не щадила никого. И каждый из нас, будь то врач, санитар или солдат, в глубине души уже был ранен, даже если тела оставались целыми.
Безнадёжных раненых было слишком много. Война не знала ни жалости, ни справедливости. Казалось, её единственной целью было разрушать и забирать всё, что ей попадалось на пути. Каждый день из того самого красного кирпичного сарая – некогда конюшни, а теперь приюта для тех, кому уже нельзя было помочь – выносили тела. Тех, чьи мучения наконец завершились.
Софи не могла привыкнуть к этому зрелищу. Даже спустя несколько месяцев, которые мы провели в госпитале, она каждый раз тихо плакала, глядя, как на подводы грузят мёртвых. Иногда я находил её в одном из дальних уголков двора, где она, прижав руки к лицу, беззвучно рыдала.
Я пытался её утешить, но что можно сказать, когда вокруг только смерть и страдания?
– Я просто не могу, – однажды призналась она, дрожащими руками поправляя сбившийся платок. – Эти ребята могли быть нашими друзьями, соседями. У них ещё вся жизнь впереди. Кого-то из них дома дети ждут… а они теперь не вернутся. Никогда.
– Мы делаем всё, что можем, – тихо сказал я, понимая, насколько пусты мои слова.
– Но иногда мне кажется, что этого недостаточно, – прошептала она, опуская глаза.
За эти месяцы случалось всякое. Были дни, когда поток раненых был настолько огромным, что госпиталь трещал по швам. Людей укладывали прямо на пол в коридорах, на крыльце, где только находилось место. Были и тихие дни, но тишина тогда становилась гнетущей. Казалось, что война просто собирается с силами, чтобы нанести новый, ещё более разрушительный удар.
Несмотря на всё это, Софи продолжала работать, словно её боль и усталость существовали где-то отдельно от неё самой. Она стирала бинты, помогала врачам, поднимала настроение раненым. Я видел, как она, превозмогая себя, улыбалась кому-то из ребят, рассказывала им истории или тихо напевала старую колыбельную.