Несколько месяцев я провалялся в госпитале, балансируя на грани жизни и смерти. Дни сливались в один бесконечный поток боли, сна и редких мгновений ясности. Но сквозь этот туман единственным лучиком света рядом со мной всегда была Софи. Она держала меня за руку, когда я терял сознание, шептала слова, которые ускользали из памяти, но оставляли тепло где-то глубоко внутри. Её присутствие было якорем, удерживающим меня в этом мире.
Когда моё состояние начало улучшаться, мы проводили вместе целые дни, разговаривая. Сначала в её глазах читалась тревога и сомнение. Она долго не могла поверить, что я – это я, её Эрвин, только теперь в другом теле. Её взгляд скользил по моему лицу, пытаясь найти знакомые черты, словно за каждой линией скрывалась разгадка.
Мы вспоминали прошлое. Я рассказывал ей о вещах, которые знали только мы вдвоём: о наших ночных прогулках под лунным светом, когда мы говорили шёпотом, будто боялись разбудить звёзды; о глупых мелочах, как я прятал её любимый шарф, чтобы она подольше искала его, смеясь; о наших тайных разговорах, сокровенных признаниях, о моментах, запечатлённых в памяти, как драгоценные реликвии.
Иногда я видел, как её глаза наполняются слезами – не от грусти, а от осознания. Это были слёзы памяти, узнавания. Она задавала вопросы, на которые ответы знал только Эрвин. Я отвечал, и каждый мой ответ снимал с её души невидимые оковы сомнений.
Прошло немало времени, прежде чем Софи окончательно осознала: я – это я. Не отражение прошлого, не призрак, не игра воображения. Я был здесь, с ней, дышал, чувствовал, любил. И когда она наконец взяла мою руку в свою, крепко сжав, в её взгляде больше не было сомнений. Только тёплый свет, который я помнил с самого первого дня, когда увидел её. В тот момент я понял, что чудеса случаются не только на полях сражений. Настоящие чудеса – в сердцах тех, кто способен верить, несмотря ни на что.
Тот эпизод с обороной госпиталя стал известен газетчикам, и они поспешили расписать всё в красках, придав событиям налёт героизма и романтики, словно это была сцена из древней баллады о доблести и чести. На первых полосах центральных газет вышли заметки с громкими заголовками: «Герои среди нас!», «Оборона, вошедшая в легенду» и «Как горстка раненых калек остановила армию вражеских бронеходов». Эти статьи с упоением описывали, как коварные калдарийцы подло атаковали беззащитный госпиталь, не щадя ни раненых, ни медицинский персонал.
В центре этого повествования оказался я. В этих заметках я представал чуть ли не былинным героем, почти что рыцарем без страха и упрёка. Сирота, дослужившийся до офицерского звания, который после тяжелейшей контузии был уволен из армии, но не смог оставить своих товарищей и вернулся на фронт простым вольнонаёмным санитаром, чтобы спасать жизни в госпитале. А когда на кону оказались жизни беспомощных раненых – не задумываясь организовал оборону и отразил атаку целой армады вражеских бронеходов, при этом лично уничтожив один из них. Читая всё это, я не мог сдержать горькой усмешки.
Да, мы действительно отразили атаку. Да, я действительно участвовал в бою. Но реальность, как водится, была куда менее героичной и гораздо более кровавой. Мы не были хладнокровными героями, осознанно идущими на подвиг. Мы были людьми, загнанными в угол, у которых не оставалось выбора, кроме как сражаться или умереть. В том бою не было пафоса – только страх, боль и отчаянное желание выжить. И весь наш героизм явился следствием чьей-то роковой ошибки, из-за которой госпиталь и тылы в целом оказались без прикрытия.
Тем не менее история обрела свою жизнь на страницах газет, а с ней пришла слава, которой я никогда не искал. Газетные статьи передавались из рук в руки, меня узнавали на улицах, благо моё фото было в каждой заметке, пожимали руки, благодарили за «мужество и самоотверженность». И, возможно, сыграли роль эти заметки, а может быть, и военное начальство, чтобы хоть как-то прикрыть свои промахи, доложило об этом непосредственно императору. Как бы там ни было, вскоре меня вызвали в столицу.
Парадная форма без погон сидела непривычно тяжело. На церемонии награждения, которая состоялась прямо в госпитале, блеск орденов и генеральских погон не могли затмить в моей памяти лица тех, кто не дожил до этого дня. Мне вручили орден за подвиг – тяжёлый металл на груди не казался заслуженным. Но самым неожиданным стало то, что указом императора мне было даровано наследуемое дворянство.