Я молчал, просто кивнув. Вопрос был риторическим. Мне сразу, как только вошёл сюда, стало ясно, что на нас свалится всё, что только можно, а оправданий наших никто не ждал.
Начальник встал, уперевшись руками в стол. Взгляд его не предвещал ничего хорошего. Он заорал:
– Ты понимаешь, что мы не можем так просто закрыть глаза на твои действия?! Ты бросил своих товарищей на поле боя! Ты оставил их тела! Ты понимаешь, что ты сделал?!
– Мы были на передовой, – сказал я тихо, но твердо. – Мы сдерживали наступление калдарийского корпуса. Мы не могли вернуться за телами. Мы просто не успели! Время и противник не дали нам шансов!
– Это не оправдание. – Начальник не отреагировал на мои слова. Он просто продолжал смотреть на меня наполненными гневом глазами – Ты оставил своих погибших товарищей и не позаботился о том, чтобы их вывезти. Ты позволил себе сделать то, что не мог позволить себе ни один офицер.
Я попытался снова объяснить:
– Мы вели бой. Мы задержали врага. Мы выиграли время для того, чтобы подтянуть подкрепления. Мы все сделали, что могли! Мы не могли бы забрать тела, потому что противник наступал с невероятной скоростью!
Но мои слова просто не доходили до них. Казалось, что они уже давно сделали свои выводы, и мои оправдания их не интересовали. По всей видимости, в столице не знали, что происходит на передовой, и их представление о войне было совершенно оторвано от реальности.
– Ты говоришь, что сдержали корпус? – прервал меня один из офицеров, сидящих рядом с начальником. – Это невозможно. Твой рапорт – это сказка для детей! Мы с этим не согласны! Вся эта история выглядит как выдумка, как фантастика, а не как реальная история.
В этот момент я почувствовал, как что-то внутри меня начинает ломаться. Я вложил в этот рапорт всю свою боль, всю ту тяжесть, которую мы пережили. Я не знал, что они думают, но мне было очевидно одно – они просто не хотят понимать.
«Вы даже не хотите слышать правду», – прошептал я про себя, но вслух не сказал. Я молчал, так как понимал, что мои слова не изменят ничего.
Мне пришлось выслушать ещё много замечаний, упреков, рассказов о том, что в столице всё устроено по-другому, и что такие, как я, должны подчиняться, а не пытаться делать что-то своё. В конце концов я покинул кабинет с тяжёлым чувством.
На выходе из здания меня остановил один из офицеров, который сначала молчал, а потом сказал:
– Мы ещё раз изучим твой рапорт. Но знай одно, в таких вещах важно не только то, что произошло, но и то, как об этом было доложено. На будущее подумай об этом. И не забывай, что на всё есть свои правила. Писаные и неписаные.
Я ничего не ответил. Я был слишком измотан, чтобы вступать в дальнейшие споры. Я просто развернулся и направился к своим товарищам. На душе было тяжело. Всё, что мы пережили, оказалось для некоторых не более чем сказкой для детей. Но я знал одно – реальность была совсем другой. И то, что происходило здесь, в столице, с их законами и правилами, было далёким от того, что происходило на самом деле на передовой.
Когда я вышел из кабинета начальника училища, мне казалось, что весь мир просто рухнул. Настроение было таким, что хотелось просто напиться до беспамятства и не вставать. Внутри всё клокотало от ярости и разочарования, но я не знал, что делать с этим. Было ощущение, что мне просто нагадили в душу. Этим столичным хлыщам было наплевать на то, через что нам пришлось пройти. Они уже всё для себя решили и назначили того, кто будет объявлен виновным в том, что тела убитых курсантов и офицеров остались там, на теперь уже контролируемой противником территории. И когда родственники погибших начнут задавать неудобные вопросы, то им предъявят меня, как главного стрелочника.
Проходя по коридорам училища, я чувствовал взгляды, которые буквально прожигали мне спину – полные презрения и осуждения. Я, да и все мы, кто выжил в том аду, стали для них теми, кто бросил своих товарищей и сбежал. В глазах этих людей не было ни капли понимания, только обвинения.
Я надеялся, что когда вернутся из госпиталя мои товарищи, то станет полегче, но увы. Через пару дней почти всех врачи отпустили долечиваться в казарму, но это не изменило отношения к нам. С нами перестали здороваться. Все, от солдат и курсантов и до офицеров, прекращали всякие разговоры при появлении кого-либо из нас и спешили уйти, лишь бы с нами не общаться. В общем, все таким образом высказывали своё презрение в наш адрес, считая трусами.
– Почему они так с нами, – спрашивали меня мои товарищи. – Неужели они не понимают, что мы сделали? Мы спасли людей. Мы сдерживали врага, и это позволило нашим войскам занять оборону. А они обвиняют нас. В чём мы виноваты?