— Из далёких, стало быть, краёв, — догадался старик. — Только там такие имена дают.
— Края, может, и далёкие, — Карен загадочно улыбнулась, — но о тебе там слышали, славный богатырь. И о делах твоих.
— Стало быть, идёт по свету молва об Илье Муромце? — не без самодовольства усмехнулся старик, поглаживая бороду. — Добрая?
— Добрая, — подтвердила девушка без тени сомнений и добавила немного погодя, — и дела твои знают, как добрые. Помнить будут долго.
Это заставило Илью улыбнуться шире прежнего. А вот во взгляде его голубых глаз чувствовалась, скорее, тоска.
— Не зря, значит, меня старцы с этой печи сняли, — он кивнул в угол хижины, а затем сжал и разжал несколько раз могучие кулачищи, — и силушку дали.
Карен тем временем снова прикоснулась к хлебу и воде.
— Так по какому делу ко мне явилась заморская девица Карина?
— Дело моё подождёт. Нет нужды торопить его — всё одно к нему придём ещё. Скажи лучше, богатырь, отчего ты здесь один живёшь? Как так вышло?
Тема была неприятной. Заставила сердце старика вздрогнуть и заболеть. Илья опустил голову и потупил взгляд, но ответил честно:
— В походах не до семьи. Тут что-то одно: или жену искать, хозяйство заводить да детей воспитывать, или люд простой защищать от бед и врагов. А дом этот родителям моим принадлежал, — старик оглянулся, бросив тоскливый взгляд через плечо в сторону красного угла, — только и они меня не застали. Даже на сороковины не успел. Так один и живу-поживаю. Дом вот в порядок привести хочу, да уменья не хватает.
— Те, кто силу тебе давал, не просто так это делали. И не для стройки или пахоты, — задумчиво произнесла девушка. — Для иного Илью Муромца с печи сняли.
— Правда твоя, — кивнул старик. — Простой люд я защищал всю жизнь, с тех пор как дом покинул.
— Чего перестал и возвратился в пустой дом на отшибе?
— А то ж ты не видишь? Старый стал, силушка уже не та, — Илья пригладил бороду и тяжело опустил кулак на столешницу, добавив с горечью. — Да и не нужен я в том Киеве больше.
— Вот как? — удивилась последнему замечанию Карен. — Почему так?
— Князей там сейчас — что пальцев на руках. Одно дело выполнить не успеешь, как в киевских хоромах всё с ног на голову переменится.
— Чего ж сам в князи не подался? За твоей силушкой да чистым сердцем многие бы пошли.
— И шли! — уверенно ответил Илья. — Да только не по нраву мне это. Свою грудь подставлять — это можно, а за чужой прятаться — не моё. Не для того те старцы меня с печи снимали.
Некоторое время они молчали. Снаружи раздалось пока одинокое птичье пение — верный признак того, что полуденный зной заканчивается.
— Сама-то одна путешествуешь, — пока Карен в третий раз кусала хлеб, заметил Илья, разглядывая гостью, — украшений нет, даже креста. Не страшно вот так по земле ходить? Не одиноко?
— Одиноко. Только у меня выбора не сильно больше твоего. Заведено мне быть одной от начала и до конца, — девушка с грустной усмешкой обвела взглядом хижину. — Даже родительского дома, куда можно вернуться, нет.
— Отчего ж тогда от креста отказалась? — искренне удивился Илья. — Бог, он, может, и не ответит, но выслушает и в пути поможет.
— Меня не услышит, — пожала плечами девушка, не видя в этом чего-то плохого. — Ни он, ни кто-то другой из небожителей. Нет им дела до одинокой путницы на белой кобыле, — она помрачнела. — Так и скитаюсь по свету, напрашиваясь то в один дом, то в другой.
— Что ж сделать такое надо, чтоб все от тебя отвернулись, даже Господь? — мрачно спросил старик. — Неужто колдовством чёрным занимаешься?
— Ни белым, ни чёрным, ни красным, — покачала головой Карен. — Нет у меня времени на эти глупости. По свету и скитаюсь, верно, но не просто так. Делом важным занята, как и ты, богатырь, пускай моё и иного толка, — девушка лукаво улыбнулась. — К тебе я именно по нему пришла, не в первый раз, между прочим.
— Не помню такого, — угрюмо ответил Илья. — Впервые тебя на своей памяти вижу. Хотя, вот те крест, ни врагов своих не забыл, ни друзей. Всё здесь, — он постучал пальцем по лбу.
— Матушка твоя меня бы вспомнила. Именно к ней приходила. В этот самый дом, — девушка указала на красный угол, — в тот час, когда она молилась, прося сохранить жизнь её ребёнку, который отказывался шевелиться и почти не дышал. Не было до этого одинокого крика в ночи дела ни князьям киевским, ни римским государям, ни небесным господам. Только моё сердце дрогнуло.
— Так вот кто ты такая и какое у тебя ко мне дело, — немного подумав, тихо ответил Илья, опуская голову. — Смерть в свой дом пустил, глупец…