— Критон! Клянусь Кузенами, это ты. Что ты здесь делаешь? И почему почти раздета? Я знал, что ты не отличаешься умом, но никак не ожидал, что ты спятила. Или решила покончить с собой?
Рапсодия попыталась разглядеть лицо своего спасителя сквозь слипшиеся ресницы, но у нее ничего не получалось. Перед глазами мелькали черные и светлые полосы. Может быть, у него борода? Глаза показались ей такими же голубыми, как у Эши, только без вертикальных разрезов. Незнакомец без заметных усилий держал ее на руках.
Она полностью сосредоточилась на вибрациях, исходивших от ее спасителя, и через некоторое время в ее сознании возникла смутная картина их последней встречи. Она произошла здесь же или где-то совсем рядом, во всяком случае ей так казалось. Наконец перед ее мысленным взором возник законченный образ: брат Ллаурона. Младший сын Энвин и Гвиллиама. Дядя Эши. Солдат, который чуть не растоптал ее на лесной дороге около года назад. Кажется, ей удалось вспомнить его имя.
— Анборн? Анборн ап Гвиллиам? — Она не узнала собственный голос, скрипучий и дрожащий, как у старухи.
— Да, — ответил он и аккуратно завернул ее замерзшие ноги в теплый плащ. — Так это ты послала свой зов по ветру? Боги, если бы я знал, что ты в таком состоянии, я бы взял с собой целителей.
— Нет, — простонала она. Голос с трудом повиновался ей. — Не могу. Никто… не должен знать. Пожалуйста.
— А это что значит? — спросил Анборн, кивая в сторону лошади.
Зубы Рапсодии так сильно стучали, что ей с трудом удалось произнести одно слово:
— Гладиатор.
Анборн поплотнее запахнул край плаща вокруг ее ног и прижал ее к груди, стараясь согреть теплом собственного тела.
— Ты украла гладиатора? Из Сорболда?
Она кивнула.
— Надеюсь, у тебя были на то серьезные причины. Ты не собираешься его использовать для собственного развлечения?
Тело Рапсодии стало понемногу согреваться, и она начала дрожать так сильно, что не могла произнести ни слова.
— Ты, полураздетая, отправилась в Сорболд, намереваясь в одиночку украсть гладиатора?
Анборн свистнул, и тут же рядом оказался его конь.
Рапсодия засунула руки себе под мышки, рассчитывая побыстрее их согреть, и, хотя ее продолжала бить крупная дрожь, умудрилась произнести одно слово:
— Ллаурон.
Анборн стащил со своего скакуна маленькое одеяло, потом посадил Рапсодию в седло и накрыл ее ноги одеялом.
— Когда в результате своей авантюры ты потеряешь обе ноги, напомни мне, чтобы я ему врезал. Что произошло? Почему ты оказалась здесь?
Она снова стала чувствовать мочки ушей — острая боль напомнила об их существовании.
— Помощь так и не пришла.
Анборн, нахмурившись, посмотрел на Рапсодию, затем достал из седельной сумки металлическую флягу и передал ей.
— Выпей.
Она протянула руки, но они так дрожали, что Анборн покачал головой и поднес флягу к ее губам. Рапсодия поперхнулась обжигающей жидкостью, раскашлялась, капельки остались на губах, и Анборн вытер их краем плаща.
— Ты не спишь? — резко спросил он, взяв ее за подбородок сильной рукой. — Не вздумай спать, иначе умрешь. Ты меня слышишь? Ты очень близко подошла к последней черте. Сколько дней ты провела под открытым небом?
Рапсодия мучительно старалась вспомнить, борясь с волнами мрака, накатывающими на ее сознание.
— Семь или восемь. Может быть, больше, — прошептала она, с трудом выдавливая из себя слова.
Анборн ничего не ответил, но выражение его лица стало еще более мрачным. Он вытащил из седельной сумки веревку и привязал Рапсодию к седлу, понимая, что у нее не хватит сил держаться на лошади, а затем подвел своего скакуна к ее кобыле. Рапсодия съежилась под теплым плащом, а Анборн осмотрел неподвижное тело гладиатора.
Она молча наблюдала за тем, как он влил в его горло жидкость из фляги, а когда гладиатор начал приходить в себя, коротким ударом вновь погрузил его в сон. Затем Анборн вскочил на своего коня за спиной Рапсодии, привязав уздечку ее кобылы к поводьям.
— Ты настоящая дура, — буркнул он, хмуро глядя на нее. — Эта скотина даже не замерзла, ты поддерживала в нем жизнь, а сама едва не умерла. Тебе повезло, что ты не состоишь под моим началом, я бы приказал тебя выпороть за то, что ты рисковала своей жизнью ради какого-то ничтожества.
Он заглянул ей в глаза и понял, что она его не слышит. Тогда Анборн повернул ее лицо к себе.
Он коснулся губами ее губ и принялся вдувать ей в рот теплый воздух. Некоторое время он продолжал бесстрастно вдыхать в нее жизнь, внимательно наблюдая за ее реакцией.