– Как-то ты сурово с сыном, – после долгого молчания заговорил первым Юрий Дмитриевич. – Мальчишка в походы рвется, в горячие битвы. Пообещал бы отпустить-то, что тебе от пары слов? Ему до сей брони еще расти и расти! Как оно через три года сложится, ныне еще неведомо, зато сегодня бы твой сын порадовался, надежду…
– Как ты о нем заботишься, беспокоишься, Юра, одаряешь… – хрипло ответил великий князь. – Любишь. За нас двоих, вестимо, любишь… Ибо мне он не сын!
Юрий Дмитриевич сглотнул, ощущая, как спину покрывает холодный пот.
Непобедимый воевода замер, не зная, что сказать, как ответить своему брату, и с ужасом ожидая продолжения.
– Ты помнишь, как разгромил большую Орду, как разорил и уничтожил державу Тохтамыша? – продолжил великий князь. – Как вернулся в лучах славы, с огромной добычей, с бесчисленным полоном, как заслужил всеобщее восхищение? Ты помнишь сии давние славные дни?
От сего прямого намека воеводу бросило уже в жар, а правая рука невольно скользнула к левой, закрывая от глаз великого князя обвивающего мизинец золотого аспида с рубиновым глазом.
Василий Дмитриевич тяжело вздохнул, покачал головой:
– Как много я тогда узнал о тебе, братик! Так много…
Юрий Дмитриевич прикусил губу в лихорадочных поисках оправданий. Невозможных оправданий для своей подлости, своего предательства.
Да разве возможно подобное простить или оправдать?!
– Все слуги, все бояре день и ночь шептали мне в уши, что ты изменишь, обманешь, предашь, – продолжил хриплое повествование великий князь. – Что воспользуешься своей славой, победой, любовью народа и преданностью ратных полков против меня. Что свергнешь, изгонишь, сядешь на московский стол сам! Но все они лгали. Все эти шептуны, завистники, интриганы… Я поверил не им, я поверил в тебя, моего брата! И оказался прав! Никогда, ни разу за все минувшие годы ты не позволил возникнуть даже тени сомнения в твоей преданности, твоей чести, твоей порядочности. Ты всегда оставался для всех образцом достоинства, совести и добродетели! Был лучшим слугой, лучшим братом. Ты единственный, на кого я могу полагаться без единого колебания, сомнения, всегда и во всем. В этом мире нет никого преданнее и честнее…
Еще никогда в жизни звенигородский князь не ощущал себя столь мерзко и гнусно. Столь гадостно, что в этой душевной погани бесследно растворился миг невероятного облегчения, когда князь понял: его брат все еще ни о чем не догадывается! Что Василий говорит вовсе не о супружеской измене, а о братской преданности! И чем дальше говорил московский правитель, тем пакостнее становилось на сердце его воеводы.
– Но почему ты отрекаешься от сына?! – не выдержав, перебил великого князя Юрий Дмитриевич.
– Он не мой сын, – глубоко и тяжело вздохнул князь Василий. – Я знаю, я чувствую. Догадываюсь.
– Он вылитый ты! Твои глаза, твои черты, твой голос, твое сложение!
– Вот только появился со странным сроком. Нос с горбинкой, губы другие, шея… – Великий князь поморщился. – Да и не в этом дело, брат! Не в схожести дело, в Софье! В ней… Она… Она случается совсем отчужденной, она вздрагивает от моих прикосновений, у нее появляются новые ласки, она иначе смотрит, иначе говорит… Словно бы смотрит на меня, а видит другого… – Василий Дмитриевич схватился за голову. – Я не знаю, как объяснить это словами, брат! У меня нет объяснения. Я просто чувствую! Чувствую с самого его рождения!
Дверь в трапезную распахнулась, три упитанные стряпухи во влажных полотняных юбках и серых рубахах внесли прямо в руках увесистую крынку, два кубка и деревянные миски. Похоже, обычных слуг возле кухни не нашлось, и ключница предпочла отправить к правителю страшных неопрятных баб – лишь бы только не заставлять московского правителя ждать лишние минуты.
Великий князь помолчал, дожидаясь, пока стряпухи уйдут, потом самолично разлил вино и продолжил:
– Я не знаю, не понимаю, что оно, как? – мотнул он головой. – Я ничего не могу с собой поделать, не могу расстаться, не могу попрекнуть, даже истребовать ответа с подобающей твердостью не могу! Я люблю ее, убей меня Карачун, люблю и не в силах совладать со своим сердцем! Не знаю… Может статься, она опоила меня приворотным зельем? Душа рвется и болит, но из капкана любовного вырваться никак не может. И верить ей больше не в силах, и отвергнуть тоже. Мне легче делать вид, словно бы я ничего не замечаю!
– Но ведь ты можешь ошибаться! – Юрий Дмитриевич с силой рванул с мизинца подаренное накануне кольцо.
– Каждый день я говорю себе то же самое… – Великий князь жадно осушил кубок. – Я могу ошибаться. Вся моя надежда в том, что я могу ошибаться!