После неожиданного для свиты всенощного бдения в священной дубраве все женщины по возвращении во дворец поспешно разлеглись на сундуки и почти сразу заснули. Их оказалось неожиданно много – обычно в горнице перед опочивальней оставались ночевать всего две-три знатные боярыни и столько же дворовых девок. Сегодня свита не разошлась вообще – и потому Василию места в женских покоях не хватило. Главному стражнику великой княгини пришлось идти в людскую.
Дворец погрузился в тишину – и только Софья Витовтовна долго ворочалась с боку на бок в своей бездонной перине.
– Что-то не так, матушка? – наконец не выдержала лежащая в ее ногах девочка.
Великая княгиня ответила не сразу. Перевернулась на спину, огладила ладонями лицо и спросила:
– Ты знаешь, Ягодка, отчего никогда нельзя творить приворотов?
– Нет, матушка.
– Коли ты приворожишь добра молодца и он станет твоим, то ты никогда не познаешь настоящей любви. Ибо ты уже никак и никогда не сможешь понять, мог бы он полюбить тебя просто так, от своего сердца, или нет? И есть ли сия любовь вообще? Вдруг это всего лишь полуночное русалочье колдовство?
26 августа 1426 года
Москва, Серпуховское подворье
Поначалу княжич Василий на что-то надеялся. Просыпаясь по утрам, он осматривался, прислушивался к себе. Ждал изменений. Ждал странностей. Ждал чуда.
Но ничего не происходило. Если заклинание литовской чародейки и сделало юного воина хоть чуточку знатнее – окружающие ничего не заметили. Никто – ни знатные князья, ни боярские дети в караулах, ни даже его собственные холопы.
Поначалу Василий Ярославович испытал разочарование. Потом возникла обида. Но вскоре княжич начал понимать, что наивно поверил в сказку.
Сам же всегда Ягодку учил в глупости не верить! И вот нате вам – сам же в сию ловушку попался!
Обида сменилась насмешкой над самим собой – и вскорости жизнь вернулась к тягомотной обыденной повседневности.
Служба, уже ставшая привычной за последние полтора года, текла своим чередом. Встреча утром с княгиней-матерью и следование за ней – в трапезную, в кладовые и амбары, в Думную палату, в великокняжеские покои, очень быстро ставшие похожими на обычные детские комнаты: груды игрушек, подушки, затупленное оружие и простая одежда, каковая предназначена для обучения ратному делу – а также для возни и баловства.
Иногда Софья Витовтовна задерживалась у царственного ребенка, иногда уходила раньше. Проверяла склады и погреба, крепостные башни и подклети, навещала храмы и святилища.
Когда правительница возвращалась поздно – начальник ее стражи оставался спать в горнице перед опочивальней, дабы встретить госпожу при пробуждении. Если Софья Витовтовна уходила к себе рано – княжич отправлялся на подворье, которое держали в Москве братья Владимировичи, совместно владеющие Серпуховым. Парился в бане, менял одежду, спал в перине – редкостное удовольствие. И еще до рассвета возвращался во дворец – дабы встретить пробуждение великой княжны в ее горнице.
Двадцать шестого августа старшему стражи в очередной раз повезло: после пяти долгих дней великая княгиня вдруг сказалась утомившейся и удалилась к себе в покои сразу после обеда – предпочтя государственным делам мягкое кресло, красивый вид из распахнутого в сторону Москвы-реки окна и спокойный голос своей чтицы, озвучивающей очередной свиток из глубоких княжеских сундуков.
Княжич Василий Ярославович отделился от свиты еще у дверей на женскую половину, прошел к боковому крыльцу, быстрым шагом миновал узкие пыльные улочки, дышащие душным августовским зноем, вошел на свое подворье, на ходу отстегивая поднадоевшую саблю, громко распорядился:
– Затапливайте баню, приготовьте чистое исподнее! И соберите ужин, я голоден.
Он спокойно дошел до крыльца – и только на нижних ступенях ощутил неладное.
Никто во дворе никуда не бежал, не суетился, не кричал, раздавая команды. Никто не спешил выполнять его приказов.
Княжич остановился, оглянулся на двор.
«Бунт?» – почему-то именно сия мысль пришла ему первой.
– Я приказал готовить баню! – повысил голос юный княжич и неожиданно для себя сорвался на хрип.
Несколько слуг из дворни подошли к крыльцу, как-то суетливо пряча руки и отводя глаза.
– Что-о?!! – снова попытался задать грозный вопрос Василий Ярославович.
– Тебя ждет письмо, княже, – наконец выдавил из себя старый приказчик. – Оно лежит на столе, в горнице твоего отца.
– Какое письмо?
Никто из слуг не проронил ни слова.
– Да что такое?! – Василий прикусил губу. Затем бросился в дом. Поддавшись тревоге, перешел на бег, заскочил в отцовские покои, толкнул дверь в горницу перед опочивальней. Замер на пороге. Сделал несколько шагов к столу, сгреб грамоту, сорвал с нее шнурок и развернул. Пробежал глазами. Громко сглотнул – и сел на мгновенно ослабших ногах. По счастью, на лавку.