— О боги, Лайтвуд, да я была тогда не в себе, в каком-то аффекте, — возмущенно и даже обиженно прервала его. — Неужели ты этого не понимал?
— А Дубей, как там его зовут?.. Ты же с ним была заодно. Все время была заодно… Получается, ты врала всей группе: Гранту, Берг, мне. Ты нас всех использовала. Ты использовала меня, так ведь? — он нахмурился и внимательно посмотрел на меня.
— Нет! Я не была с ним заодно. Ну, то есть была, но… — я замялась, думая, как лучше рассказать, что тогда происходило. — Не всегда, не сразу. И не использовала группу, а тем более тебя… Но ты не хотел меня слушать и не дал возможности объясниться.
— Амала… Ты не знаешь, но… В моем прошлом была схожая ситуация. Охренеть какая схожая. Девушка, чувства… А оказалось, что она работала на конкурирующую группировку и все сливала, абсолютно всю информацию. Из-за этого погиб парень из моего отряда… — он вздохнул, закрыв глаза ладонью. — И вот ты и Дубей… И смерть Роуза… История повторилась. Только все было в разы хуже.
— Если тебе это интересно, я ничего никому не передавала, — резко отрывисто ответила на безосновательные обвинения в свой адрес. — Ты забыл разговор в кафе? Я всех пыталась предупредить и отговорить. Но у вас у кого карьера, у кого деньги были на уме. И уж точно я не имела никакого отношения к убийству Роуза: на тот момент мы с Дубеем даже знакомы толком не были. Тогда, в Калигхате, я впервые увидела его, точно также как ты и Лима…
— А культ? Этот культ чертов, убийства людей. Ты же сказала — «я поддерживаю культ». Они убийцы.
— Думаешь, что мы убиваем людей направо-налево без разбора каждый день? — возмутилась я еще больше, прервав Лайтвуда. — Ты даже не вник в саму суть. Среди них не было хороших людей, кроме брахмана из деревни и больного ребенка. Брахман сам дал согласие, ты это знаешь. А бедное дитя… Нет ничего страшнее видеть мучения своего ребенка и не иметь возможности помочь ему. Таково было решение родителей. Я не одобряю и не понимаю этого, но и не осуждаю их… К тому же ты сам все видел своими глазами — и живую Темную Мать, и бхутов (призраки. – прим.автора)… В цикле и жертвоприношениях имеется свой смысл. Но это цикл, и он был завершен.
— Для меня согласие участвовать в культе было равносильно признанию, что ты хочешь убивать людей…
— Лайтвуд! — с раздражением почти вскрикнула, не давая ему договорить. — С того момента никто не был убит. Цикл завершен. И я никого не убила с той резни… — категорично ответила я. — А как же ты? Ты убивал и продолжаешь убивать… Начиная с твоего темного прошлого и заканчивая сегодняшним днем. Сколько человек ты сегодня убил, капитан? Я видела, как ты стрелял…
— Но это же совсем другое! — громко сказал, почти закричал Киллиан. — Амала, ты правда этого не понимаешь?
— Нет, не другое, Лайтвуд! Не другое! И я не понимаю, правда не понимаю… — У меня задрожал голос от обиды и едва сдерживаемых слез. — Ты или любишь и принимаешь человека, или нет. Я любила тебя и…
Понимая, что слишком увлеклась и чуть не сказала то, чего не следовало говорить, я осеклась. «Люблю». Я хотела произнести «люблю», но вовремя остановилась.
Чувства не ушли и не остыли. Они все также бередили душу и заставляли плакать по ночам, прикрываясь едкой дымкой всепоглощающей ненависти. Пять лет постоянных мыслей о том, как все могло быть, что было сделано не так, и была ли это настоящая любовь со стороны мужчины, которому искренне поверила. Пять лет сжирающей изнутри обиды.
— Если бы ты знал, Лайтвуд, как я тебя ненавижу, знал, сколько боли и страданий мне принес, ты бы застрелился прямо здесь из своего любимого пистолета, — зло и громко на эмоциях высказала ему.
Киллиан обмяк, оперся локтями на колени и обхватил голову руками. Ему было больно. Может, не так сильно, как мне, но все же больно. Это хорошо. Моя внутренняя стерва была довольна. Но этими словами я причинила боль и себе — от тяжёлых воспоминаний две горячие капли слёз упали на руку.
— Ты думаешь, мне было легко все это время? Думаешь, я не страдал и мне не было больно? — спустя какое-то время, не меняя позы, глухим голосом заговорил Лайтвуд. — Я тебе никогда не врал — я любил тебя очень сильно, по-настоящему. Тогда, в том подземелье, как все равно открылась другая ты, другая твоя личность, и она была страшной и не имела ничего общего с Амалой, которую я полюбил — нежной, женственной, хрупкой, беззащитной… Когда ты перегрызала запястье Гранта, вонзала в него кинжал много-много раз… Твои делишки с Дубеем… А потом ты сказала про этот дьявольский культ и что намереваешься присоединиться к ним… Не знаю, во мне будто что-то перевернулось…