Двигались мы уверенно, и не сбавляя хода. Фалько правил одной рукой, а другую не отнимал от рукояти своего меча. Я на всякий случай разложил перед собой снадобья и записи, самые экстренные, быстрые и действенные, а низкорослик вооружился половником и засел в углу, готовый, по его мнению, отразить вообще любую атаку. В и без того мрачном лесу темнеет быстро, и спустя пару часов движения, пришлось запалить фонарь и выставить его вперед на палке, настолько быстро и плотно тьма заполнила собой все вокруг. Пришлось даже снабдить масляный фитиль магией извечного огня, колдовством простым, но очень действенным, не раз меня выручавшим. Полученного света тоже не хватало, и удавалось высветить пару десятков метров вперед, ровно столько, чтобы не сбиться с пути и не загнать нашу лошадку в лес, где та неминуемо повредила бы себе ноги. Еще через час дорога разделилась, и мы с сомнением остановились на развилке. Извечный лес, штука очень странная. В этом я не раз убеждался. Природное чувство направления подвело нашего гнома, и он только развел руками.
— Не знаю я куда ехать. Нет этого пути на карте, да и не чувствую я тут направлений. Я тебе честно признаюсь, хозяин, вскоре ведь и низ с верхом путать начну.
Фалько согласно кивнул и спрыгнул на землю.
— Предлагаю встать на развилке до утра. В такой темени мы невесть куда забредем.
— Ночевать? В эльфийском лесу? — Охнул Коба. Руки его затряслись, глаза увлажнились. Гном готов было сорваться в штопор паники, откуда вытащить его порой бывало очень сложно. Вот только мне орущего в припадке низкорослика сейчас не хватало.
— Да ладно тебе, дружище. — Попытался я его успокоить. — Не переживай. Если бы эльфы что худое удумали, то давно бы это сотворили. Мы тут как котята слепые, со своим огнем.
— Да не в эльфах дело. — Фалько стоял рядом и внимательно вслушивался в ночную тишину. — Эльфы, они народ особенный, но не особо и злобливый, если им не докучать, да на добро не зариться. Сам лес плохим славен. Столько тут магии понамешано, что порой лезут в этот мир самые мерзкие твари, и ночь для них благостна.
— Чудищ ждем. — Решил Сатана. Сев на краю светового пятна, он обвел тьму взглядом.
— Ждем. — Я поднял с земли ветку. — Надо бы костер развести. Магия всем хороша, кроме того, что ее подпитывать надо, а живое пламя выручает.
— Чем же это? — Поинтересовался Коба.
— Да хоть бы теплом.
На обустройство лагеря ушло больше часа. Вырыли яму под кострище, обложили валунами. Камни, очищенные ото мха были сколькие и норовили выскользнуть из пальцев, да приземлиться на ногу. Кое — как удалось найти сухой хворост. Думали сначала нарубить молодых деревьев, да таковых поблизости не нашлось, а блуждать по абсолютному мраку никто не вызвался.
Ближе к середине трапезы стало ощутимо холодно. Трава и мох вокруг покрылись инеем. Где — то в глубине чащобы забилось что — то, заклокотало, и по лесу пронесся тоскливый вой.
— Волки? — Насторожился я, ощущая, как липкое ощущение страха зарождается где — то в глубине.
— Может и волки. — Коба боязливо поежился, — но слышал я, что тут только то приходит, чего ты больше всего в жизни боишься. Есть в тебе потаенный страх, который ты внутри прятал, да от чужих глаз берег, так вот он и пожалует.
Первым на пост заступил Фалько, а мы с низкоросликом расположились около костра, закутавшись в плащи. С одной стороны, подпекало от жаркого пламени, с другой морозило лесной чернотой, приходилось вертеться, чтобы получить хоть толику комфорта, так что, когда подошла моя смена, я даже обрадовался. Хлопнув по плечу принца, я уселся на его место около костра и подкинул сухих веток.
— Слышал, что? — Поинтересовался я у устраивающегося на ночлег товарища. Тот только отмахнулся и надвинул капюшон на глаза.
Как это произошло, я уж и не знаю. Вот я сижу, наблюдая, как пляшут рыжие искры на поленьях, грею ладони о живительное пламя, и в тот же момент все будто оборвалось. Стало вдруг тихо и пустынно. Крупные хлопья пепла начали сыпаться откуда — то с неба и в считанное мгновение покрыли все вокруг. Серые деревья, кусты, потухший вмиг очаг. Я даже не понял, что остался один. Друзья мои, находившиеся рядом, истончились и исчезли, оставив после себя пепельные следы, и даже инфернальный кот куда — то подевался. Тишина, вот что осталось, однако и тишина эта была особенной, громкой, пронзительной. Такой что уши зажимаешь, лишь бы ее не слышать, сжимаешь веки до боли, хочешь свернуться калачиком на земле и переждать, пока пройдет это наваждение. Ан нет, не проходит. Легкие жжет, то ли пламенем, то ли льдом. Ощущение непоправимой потери накатывает вслед за страхом, и бег этого чувства становится стремительным.