— Сергей! — вырвалось у него.
Дворовый поднял голову, взглянул в окно, весь вспыхнул от радости. «Александр Алексеевич!..» — прошептал еле слышно, тотчас с испугом оглянулся назад, приложил палец к губам и поторопился снова уткнуться в работу. Плещеев понял, что сейчас минута, неподходящая для разговора.
Дома рассказал о встрече Алеше. Тот весь загорелся. Несмотря на позднее время, сразу побежал к дому напротив. В окошке Сергея светилась тусклая горючая «скалочка», но даже при такой скудной масляной плошке он продолжал над чем-то корпеть.
Сергей успел только шепнуть:
— Я к вам приду. Я знаю, вы в доме напротив.
С тех пор все семейство Плещеевых каждый день поджидало, когда же Сергей их навестит. Проходили мимо дома барона Гернгросса, заглядывали в окошко Сергея. Он их замечал. Его лицо сияло от счастья.
Алеша вздыхал. Но приходилось терпеливо ждать.
Плещеев при сальных свечах (они дешевле, чем восковые) разбирал свой нотный архив. Вяземский в одном из писем просил выслать в Варшаву его музыку романса Дубрава (Тоска по милом) из Пикколомини Шиллера.
«Дубрава шумит. Собираются тучи...» «Дубрава шумит...» Где, где эти ноты? Куда же это дубравушка задевалась?.. Ах, да, она же в альбоме. Но где этот альбом? Всегда-то он что-нибудь ищет, — с детства так повелось.
И сколько здесь, в этой за́вали, сочинений!.. Сюда бы Сергея — он в два дня порядок навел бы. Вот он, альбом, наконец. Шестнадцать романсов и песен, и все до тринадцатого года: Путешественник, песня из Шиллера; Элизиум; пародия на старинную французскую арию Бранле бесконечное, слова и музыка Плещеева; Кассандра, баллада из Шиллера... нет, не так баллады нужно писать. После своей Светланы, Людмилы да Певца в русском стане он понял, что это совершенно особая форма, жанр, небывалый у нас. И не только у нас. Пловец, из-за которого от муратовского дома отказано было Жуковскому. Плач араба над мертвым конем... Ах, боже мой, уж лучше бы не просматривать этой тетради!.. Наконец-то Дубрава нашлась. Шумит, шумит дубрава. И тучи вокруг собираются. А ведь неплохо. Недаром Алябьев и Лунин хвалили. Вот еще — солдатская песнь, Песнь воинов, или Песня в веселый час — только первая страница, вторая отодрана вместе с Певцом в русском стане, увезенном Жуковским в Калугу...
Куплеты взяточников из Ябеды — тоже следовало бы записать... Впрочем, черт с ними!.. Все это, откровенно признаться, бирюльки. Где тема гражданственности, о которой ратует Вяземский?.. Нет ее. Один романтический бред. Но если взглянуть на музыку, которую пишут другие, то ведь и у них не найти откликов на то, чем живут сейчас передовые люди России. Видно, время для того еще не приспело в русском искусстве.
Свечи чадят, оплывают.
Боже ты мой, сколько нот!.. Тоже лопата и грабли нужны. Несколько партитур. Опера Аника и Парамон. Забавно. Опера Тюремкин, — в Орле исполнялась, много хохоту было. «Успех оглушительный», — так писал чудачок один, наивно-восторженный Орля-Омшиц в своем журнальчике с куриозным названием. Его заметку журнальную кто-то к партитуре приклеил. Наверное, Орля-Омшиц собственноручно.
Опера Тюремкин в первый раз еще была представлена на Орловском Театре. Сия пиэса украшена сочинением и музыкою Г. Почетного Смотрителя Коллежского Асессора Плещеева. — Актеры [крепостные, деревенские, все перечислены] ...старались соответствовать цели почтенного Автора и доставляли приятно удовольствие для Публики. Ф. О. О.
Плещеев начал было наигрывать свою другую комическую оперу — Га-ли-ма-тья, но бросил... что-то не ладится... Святой Цецилии ему не хватало, статуи из бука, резанной мастерами Кламси, подарка Безбородко, — осталась в деревне. Зря. Она всегда вдохновляла его, ей-богу! Помогала на поприще музыки...
А вот еще оперная партитура. Одноактная Принужденная женитьба на сюжет из Мольера. Самому текст пришлось сочинять, а над увертюрой поработать немало. Но, кажется, удалось: Алябьев говорил, что в ней сказывается мастерство образованного музыканта и полифония на большой высоте. Эх, в Петербурге бы ее поставить. В ней ведь немало забавного.
Хм... поставить. Будто это легко. Один лишь «Ко-ми-тет, для дел Театрального ведения уч-реж-ден-ный» чего только стоит. Подьячий с подьячими заседает и подьячими возглавляется. И еще великое множество всяких инстанций, субстанций, дистанций... Черт их всех побери... «Подьячий правит театром!», как Сумароков возглашал еще в осьмнадцатом веке.