Барон заставлял Сергея работать все дни и вечера напролет в темном чулане под лестницей, холодном, сыром, со сводами и каменным полом. Не загружал никакими другими работами по хозяйству. Так недели, месяцы протекают, словно в темнице, однообразные, монотонные...
Алексей заговорил о необходимости выкупить друга, но тот лишь улыбнулся в ответ: барон ни за какие деньги его не продаст — какой ему смысл лишаться источника крупных доходов? Длинное, очень худое лицо Сергея с выдающимися скулами при улыбке сразу вдруг начинало светиться. Большие, умные, темные глаза хорошели.
Александр Алексеевич начал было с ним говорить по-латыни, но Сергей сконфузился — он латынь позабыл. При этом вздохнул. Но читать ему удается, и много, — при свете тусклого таганка, урывая время от сна. Попросил дать ему на время томик Плутарха.
Тимофей накрыл тем временем на стол, но есть Сергей отказался — надо домой, и без того его будут ругать за длительную отлучку. Алексей сунул в карман ему деньги и два свертка сластей, взял с него слово опять прийти при первой возможности. Ушел Сергей черным ходом, через ворота на Крюков канал.
Батюшка тут же начал обдумывать планы, каким образом выкупить крепостного. У Плещеевых денег нет, конечно. Но можно заинтересовать Тургенева, Карамзина и Жуковского, когда тот вернется. Ресурсы удастся собрать. Не впервой в складчину выкупать талантливых крепостных. Но сумма Гернгросса будет, вероятно, чудовищной: о его скаредности ходят слухи не только в Коломне. Говорят, он даже на свечах экономит; пьет кофе только спитой, оставшийся после гостей, собаки некормленые; дворни всего три человека. Дочку торопится выдать за богатого жениха, чтобы сократить расходы по хозяйству. В обществе вывозят ее в платьях перекроенных, перешитых из старых матушкиных, а то, бывает, и бабушкиных туалетов.
Собрать деньги на выкуп Сергея как даровитого крепостного казалось сейчас не так уж и трудно. Плещеев обрел в Петербурге артистическую популярность. После успеха Сиротки еще больший успех выпал на долю Светланы — ее исполняли во многих домах. Повсюду вместе с царскосельским оркестром и тенором Сапьенци приглашали, конечно, и автора музыки. Он подвизался также со своей примечательной декламацией, всюду с огромным успехом.
Тургенев как-то сообщил, что в отставку собирается уходить князь Шаховской, член Конторы императорских театров по репертуарной части, поэтому он прочит это место Плещееву. Тот загорелся открывавшейся перспективой, — усадебный театр в Черни́ и постановки его опер в орловском театре давно ему самому показали, что накоплен серьезный, значительный опыт организатора театрального дела. Но... но его никто не знал при дворе, от которого, собственно, и зависели все назначения на должности в императорских учреждениях и министерствах. Но рекомендаций Жуковского, Карамзина было, пожалуй, пока еще недостаточно. Тургенев задался целью ввести постепенно Плещеева в круг литературных и театральных занятий двора.
С возвращением гвардии в августе в Петербург жизнь в столице сразу заметно оживилась. Снова расширился круг друзей и знакомых. Теодор всеми средствами старался разведать о судьбах Тайного общества, но его старания ни к чему не приводили.
Стоило сойтись трем-четырем офицерам — начинались горячие обсуждения, споры на злободневные темы общественной жизни. С азартом высказывались самые противоположные мнения, как, например, об Истории Карамзина, взволновавшей умы. Не мудрено: три тысячи экземпляров были распроданы в месяц — пример небывалый в книжной торговле. Широко читались ходившие по рукам рукописные копии статьи Никиты Муравьева, а также копии писем Михаила Орлова, с негодованием обрушившихся на идеализацию Карамзиным «азиатского» деспотизма и исконных крепостнических порядков. Подобные взгляды двух передовых офицеров никак не могли считаться «легальными», их было опасно в обществе высказывать вслух. Поэтому смелость Никиты импонировала подрастающим юношам, а у Вадковского и Плещеева вызывала нескрываемое восхищение.
У большинства создалось впечатление, будто Тайное общество прекратило всякое действие и даже мысли о «действиях», предоставив все времени. Алексей знал нечто большее, захороненное, но принужден был молчать.
Занимало его и Федю Вадковского литературное общество Никиты Всеволжского «Зеленая лампа», в которое входил кое-кто из знакомых, не достаточно близких, чтобы досконально проведать о заседаниях. Состояли в нем князь Трубецкой, Кавелин, Улыбышев, также Дельвиг, кажется, Пушкин, но при расспросах они отвечали уклончиво. Вступить в это общество стало заветной мечтой.