Кем-то в столицах принимались серьезные меры для распространения среди населения прогрессивных идей. То тут, то там собирались в складчину деньги для выкупа из крепостной зависимости какого-либо художника, музыканта, поэта, писателя. Или вдруг давался общественный отпор беззакониям в судопроизводстве. Или вкупе обличались взяточники. Освобождались несправедливо заключенные в тюрьмы или в сумасшедший дом — жертвы произвола дворян и помещиков.
Все это движение общественной мысли было на руку Алексею в его намерениях выкупить друга. Алеша не понимал, что, по существу, он просто-напросто сам захвачен этим движением и его замыслы на самом-то деле не что иное, как следствие общественных настроений.
Он начал подготавливать почву, рассказывал близким друзьям о судьбе своего подопечного, встречал повсюду сочувствие и готовность пойти на денежную складчину.
К барону Гернгроссу отправились делегацией — Тургенев и Плещеев с Алешей. Александр Иванович согласился потеть в камергерском мундире для импозантности. Об их посещении барон был предупрежден накануне письмом.
Однако цели они не добились. Барон с баронессой придумали много всяких уловок: будто они ценят Сергея как счетовода и кулинара-кондитера, — о подлинной ценности его, как мастера и художника по обработке камней, ни единого слова.
Во время беседы принесла кофе очаровательная барышня Сонюшка, дочь барона Гернгросса.
Сонюшка понравилась Алексею. Понравились повадки ее, скромные и одновременно исполненные чувством достоинства, строгая правильность черт, белокурые, почти льняные волосы, уложенные аккуратными волнами. Темные ресницы оттеняли бледную матовость кожи, светло-серые с большими зрачками глаза затаили выражение сосредоточенности и... отрешенности.
Кофе был жиденький, черный, конечно, печенье сухое, давнишнее, сахар мелко наколот, с расчетом, что гости будут пить кофе вприкуску.
Тургенев начал опять увещевать барона Гернгросса, склоняя его на продажу Сергея, обещая небывалые деньги. Но ответ хозяина прозвучал весьма категорично.
— Это ваше последнее слово, барон? — Тургенев явно сердился.
— Последнее.
Вся семья Чернышевых съехалась этой весною в столице.
В парке и обширном дворце родовой мызы на Каменном острове справлялся день рождения Екатерины Ивановны Вадковской, собиравшейся все лето прожить вместе с тремя сыновьями и двумя дочерьми на этой даче брата Григория. Григорий Иванович прибыл в полном составе семейства из Тагина, чтобы месяц спустя перебраться на отдых в Ярополец около Волоколамска — во второй майорат Чернышевых.
Вадковская пригласила Жуковского и Плещеева с сыновьями. Перед самым выездом Алеша куда-то пропал и не явился на праздник.
Александр Алексеевич знал каменноостровскую дачу еще в годы раннего отрочества. Он помнил эту светлую, обставленную мебелью карельской березы гостиную с редкостным по красоте фортепиано, огромные стеклянные двери, выводящие на закругленную террасу с изящной колоннадой строгого дорического ордера. Помнил, как впервые он слышал здесь пение Анны Ивановны, тогда совсем еще молоденькой барышни. Она тогда исполняла модный изящный романс о роще и печальной луне, который казался теперь таким наивным, сентиментальным. Музыка Дубянского, кажется... Помнил сгущавшиеся сумерки и стройную фигуру Пассека в раскрытых дверях, ведущих на террасу и в сад. Помнил также охапку осенних медных листьев, золотистых, кирпичных, вперемешку с белыми георгинами рассыпавшихся по паркету.
Сейчас на этой мызе был тоже праздник цветов. Но скромный: только ландышей и сирени — лиловой и белой. По прихоти давно покойного графа Ивана Григорьевича все аллеи, дорожки, площадки были обсажены кустами персидской махровой сирени. Она разрослась с тех пор неимоверно и все затопила в саду. Царственно раскинулась по балюстраде, а потом, исподтишка, дерзким налетом ворвалась в окна первого этажа.
По другую сторону трельяжа, обвитого зеленью, расположилось общество юношей; они перебрасывались с девицами рифмами — это была какая-то замысловатая игра в «слова», нечто вроде старинного «буриме». Гости были отозваны в «кондитерскую» — полотняный шатер, где принимал хозяин мызы Григорий Иванович. Он был облачен в поварской наряд с белым колпаком на голове и ложкой за поясом. Помогала ему падкая на всякие шалости Екатерина Ивановна, младшая сестра, героиня сегодняшнего торжества, матушка Теодора Вадковского. В наряде служанки кафе она раздавала мороженое с чудесным кофе-глассе. Ах, до чего же она походила и голосом, и лицом, и манерами на Анюту!