Григорий Иванович достал из-за прилавка скрипку, сунул ее в руки Теодора Вадковского и приказал исполнять песню для танцев. Русскую плясовую подхватил невидимый оркестр крепостных, столики были мгновенно раздвинуты, приподняты полы шатра, и Александрин в паре с братом Захарушкой пошла в плясовую. К ним присоединились другие.
В самый разгар веселья в конце аллеи появилась небольшая группа новых гостей. Прикрываясь от солнца розовым гипюровым зонтиком, семенила ногами миниатюрная дама с двумя статными офицерами. Это была Екатерина Федоровна Муравьева, мать Никиты и Александра. Их покойный отец, всеми уважаемый ректор Московского университета, товарищ министра народного просвещения, писатель, друг и соратник Карамзина, был памятен, чтим во всех кругах наших столиц. Плещеев заметил, как разом вспыхнула и расцвела Александрин при встрече с Никитой.
Екатерина Федоровна, лишь только миновал ритуал поздравлений, сразу же начала возмущаться позицией русских военных правителей. Граф Михаил Семенович Воронцов, сынок прославленного дипломата, покойного Семена Романовича, русского посланника в Лондоне, отменил в своем корпусе, до сих пор стоявшем во Франции, телесные наказания. Всей нашей стране показан пример человечности, и таким способом Воронцов ввел в своем войске блистательную дисциплину. А его собираются отозвать. В то же время Аракчеев, любимец государя, насаждает всюду военные поселения. Крестьяне сжигают свои села, чтобы помешать постою военных частей, но их заставляют деревни отстраивать заново, по ранжиру. Солдаты обворовываются интендантами, мерзнут и голодают, сотнями ноги протягивают, даже ребят шестигодовалыми уже начинают обучать военному делу, а потом, десятилетними, отбирают у семей ради комплектования армии. К чему это все приведет?.. Крестьяне перебунтуются! Государь не желает того понимать.
Григорий Иванович поторопился переменить разговор — ну к чему омрачать нынешний праздник?
Молодые люди разбрелись кто куда по обширному парку.
Жуковский с Плещеевым, прохаживаясь по аллее акаций, обменивались впечатлениями об удивительном сходстве Екатерины Ивановны Вадковской с покойной сестрою ее, незабвенной Анной Ивановной... Ниной...
Пробежавший куда-то стремительно Федик Вадковский на ходу спросил у Плещеева: что же до сих пор Алексей не приходит, неужто его держат путы амура?
На тенистой уединенной дорожке встретились с Александрин. Она стояла одна, сосредоточив внимание на сорванных кистях белой сирени, разыскивая в них цветы с пятью лепестками.
— Ну что, Александрин, ты еще не нашла своего «счастья»? — ласково окликнул Плещеев.
— Нет, mon oncle, но я его обрету, обязательно обрету. Я, увы, до сих пор сумасшедшая, я вспыльчива, и в этом несчастье мое. Я не научилась даже прощенья просить. Но я себя переборю, хоть это трудно.
Неподалеку послышался голос матушки Александрин, призывавшей ее.
— Не пойду. Смотрите, mon oncle, я нашла свое «счастье»! Вот, видите, пять лепестков!
У бассейна с каскадом и мраморной статуей Гермеса сидела компания юношей, тесным кольцом окруживших Никиту. Они с горячностью опять и опять спорили на тему об Истории Карамзина. Все в восторге от его знания законов и прав, от глубокомыслия, остроумия, от таланта изображать характеры исторические.
Никита спокойно, с уверенным достоинством, возражал. Публика находится у писателя в плену его художественного дарования. Смотреть на историю как на литературное произведение — значит ее унижать.
С пылкостью отвечал старший Вадковский, Иван. Волнуясь и заикаясь, этот нескладный офицер говорил, что талант для литератора, какое бы сочинение он ни писал, необходим. Самые благородные мысли, крики раненого сердца, истекающего кровью, не дойдут до сознания миллионов читателей, если все это будет высказано вяло, сухо и неумело. Сочинения Борна, Пнина, Попугаева не переживут их создателей, несмотря на множество благородных идей, ибо их дарования ниже, чем мысли, намерения, побуждения. Их позабудут, их не будут читать, их уже перестали читать. В то же время поэзия Державина, Богдановича и нынешних — Жуковского, Батюшкова, Пушкина — переживет наше время. Российская словесность движется вперед и растет не на Борнах, не на Попугаевых и не на Пниных, а на Державиных, Крыловых, Жуковских. И на Карамзине, несомненно.