Никита хотел возразить, но спор был прекращен появлением дворецкого, созывавшего к обеду разбежавшихся по парку молодых людей.
Вечером, в сумерки, когда чуть утомленные гости разбрелись по уголкам — кто сел к ломберному столу за картишки, кто за лото, кто пристроился у торшера с альбомом или книжкой стихов, — Екатерина Ивановна взяла в руки гитару и начала тихо-тихо наигрывать.
На круглом столике карельской березы, на котором когда-то Анюта разбирала рассыпавшуюся охапку осенних листьев и георгинов, сейчас стояла низкая хрустальная ваза, заполненная ландышами, и по комнате проносились легкие веянья свежего леса. Екатерина Ивановна, обратившись к Плещееву, сказала, что она сейчас исполнит романс, который пела некогда Анюта в этой самой гостиной, когда Александр впервые посетил их дом: она хорошо помнит тот вечер.
Тихонько зазвенела гитара, и в комнате с раскрытыми окнами в сад полился чарующий голос, — этот голос заставил Жуковского и Плещеева содрогнуться — до того он напомнил голос Анюты, когда она исполняла тот же романс.
задумчиво пела Екатерина Ивановна; слушатели завороженно молчали. Плещееву вдруг показалось, что ему опять четырнадцать лет и он впервые слушает пение Анны Ивановны, а Пассек тут же стоит, прислонившись к колонне, скрестив на груди руки, устремив в неведомую даль суровый, непроницаемый взгляд.
Жуковский что-то быстро записывал. Плещеев взглянул. То были стихи, рожденные воспоминаниями об Анне Ивановне:
Плещеев подошел к фортепиано и, наиграв мелодию, которая, как ему показалось, пролетала в это мгновение в сумерках комнаты, торопливо ее записал на клочке нотной бумаги. Потом передал его Екатерине Ивановне, взял старую, побуревшую от времени гитару... вместе вполголоса они начали дуэтом напевать новую песню, рожденную памятью о той, кого сейчас уже не было с ними.
Жуковский продолжал писать. И передавал другу новые строфы.
Сгущались потемки, еле слышно звучала гитара; два приглушенных голоса пели песнь о вечной любви.
Все бросили карты, отложили альбомы и слушали.
У двери стоял Алексей. Когда романс был окончен и все продолжали молчать, он робко подошел к Екатерине Ивановне, тихонько поздравил ее, поцеловал ее руку.
— Ты не мог раньше прийти? — гневным шепотом спросил его отец.
— Простите, батюшка, нет... Я не мог... видит бог... Вот, взгляните.
И он подал Плещееву сложенный лист бумаги. Тот прочел, побледнел. Передал листок Жуковскому. Жуковский вмиг встрепенулся:
— Прочти вслух, Александр.
— Нет, пусть уж лучше Лёлик сам... Читай, Алексей.
Тот покорно взял лист бумаги, отошел, преодолевая волнение, встал в дверях стеклянной террасы и тихим голосом, без пафоса, без надрыва, крайне просто начал читать:
Казалось, в воздухе натянулась тугая струна и, вибрируя, сопровождала отзвуком каждое слово.
Свежий воздух, весенней прохладой вливаясь в гостиную, словно дышал... Только один раз дрогнул голос Алеши и юношески зазвенел:
А голос продолжал звенеть, звенеть, и вместе с ним звенела струна, вибрирующая в эфире...
Александрин сидела, взволнованная, напряженная.
Все поняли, чьи это стихи.
— Вот о чем мы толковали, — шепотом сказал Федик Вадковский, — вот, Никита, о чем мы мечтаем. О великой слиянности искусства с благородством общественной мысли.
— Увы, это доступно лишь гению.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Крепостное ярмо близкого друга стало больным вопросом в жизни Алеши.
За последние месяцы Сергей заходил к Плещеевым только раз, и то на минутку — принес томик Плутарха, обменяв еще на два новых тома. Говорил, что читает много, книги ему достают. Но кто доставляет?.. Он не ответил.