Его драма Ненависть к людям и раскаяние с триумфом прошла по многим театрам Европы. При всей сценичности, внешней эффектности, при умении создавать благодарные роли артистам вся его драматургия проникнута пошлостью, а это страшнее всего. Ибо ничто, увы, не имеет у публики такого успеха, как пошлость. Но Коцебу наводнил всю Европу своей драматургией низкопробного вкуса. Шлегель называл его «позор немецкого театра».
И такою посредственностью написано двести одиннадцать пьес, напечатано сто тридцать, как подсчитал Саша, а теперь уважаемый книгоиздатель и наследник Плавильщикова Александр Филиппович Смирдин. Кроме того, писал Коцебу романы, рассказы, стихи, памфлеты, статьи, переводы. Переводил на немецкий даже Державина. Редактировал бесчисленные журналы, газеты. И все, все было рассчитано на дешевый успех. По духу Коцебу был всегда авантюристом.
Весною весь Петербург взволновался сенсационным известием: Коцебу в Мангейме убит каким-то студентом будто бы за шпионаж в пользу русского императора. Это известие принес Алексею и Лизе ее двоюродный брат Николай.
— Откуда ты знаешь?
— Гуляющий народ о Коцебу на Невском меж собою судачит.
Алексей поторопился домой.
В обширном кабинете отца собралось громадное общество. Кюхельбекер, несмотря на позднее время, привел трех братьев Алеши и Соболевского. С папкой в руках, в кресле у горящего камина сидел, сильно возбужденный и, видимо, больной, Вася Плавильщиков, с белыми и красными пятнами на щеках.
— Карлу Фридриху Занду, студенту Иенского университета, убившему Коцебу, сейчас года двадцать три или четыре, он уже не желторотый птенец. Им совершено убийство сознательно, — говорил Кюхельбекер, длинными ногами меряя комнату.
В кабинет вошли Лунин и Пушкин.
— А правда ли, — спросили у них, — что Занд убил Коцебу в собственной его же квартире?
— Нет, не убил! — резко выкрикнул Лунин. — Занд зарезал его. Кинжалом! Вот наподобие этого! — и Лунин выдернул из ножен висевший над диваном кинжал Ламбро Качони.
Лезвие сверкнуло при отсвете каминного огня ярко-багряным лучом. Что это?.. Всем показалось, что кровь полилась по клинку... Но старинная дамасская сталь опять засияла блестящею голубизной.
— Дай сюда, дай сюда! — потянулся Пушкин и почти насильно вырвал кинжал. — До чего же красив!.. — шепнул восхищенно. Круто загнуто жало, золотая насечка, неведомое изречение на арабском языке и глубокий синий отлив...
Пушкин щелкнул слегка своим длинным ногтем по клинку — сталь слабо зазвенела, завороженно, зловеще...
— Как будто Вулкан, бог огня, бог кузнецов, ковал его в кратере в одиночестве, втайне на своем острове Лемнос...
— Н-да-а-а... перед таким кинжалищем никакому Коцебе не устоять, — сказал кто-то из мальчиков.
— А что же Стурдза?.. Ведь от него сыр-бор загорелся.
— Стурдза удрал из Аахена незамедлительно в Дрезден, там граф Бухгольц, студент из Вестфалии, вызвал его на дуэль. Но он, разумеется, струсил, уклонился от драки и поторопился улепетнуть из Германии к нам — лизать пятки у венценосного.
— Ничтожество!
Пушкин вскочил и, держа кинжал в простертой руке, произнес с дерзким задором:
Выдержав паузу, он припечатал Стурдзу крепким русским словом и, взмахнув рукою, наотмашь бросил кинжал на паркет. Клинок впился в твердое дерево и закачался, снова поблескивая кровью при отсвете каминного пламени...
— Знаменательно, — сказал задумчиво Лунин, — одиннадцатого марта по старому стилю был убит Коцебу, а восемнадцать лет назад одиннадцатого марта был убит в Михайловском замке император Павел Петрович. Иды марта...
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Как-то, по просьбе Тургенева, Плещеев читал все тот же фарс Адвокат Пателен в аристократическом салоне графа Лаваля на Аглинской набережной. Он и прежде бывал в этом роскошном дворце и любовался затейливой лестницей, что извивается вверх налево, направо и завершается на втором этаже круглым балконом, прилепившимся, как галерея, к круглым стенам со множеством дверей.