Но эти двое — черт бы их душу побрал! — не-о-до-ли-мы! Херувимчик-подлюга продолжает читать. Длинным, тонким мизинцем изящно ноздрю почесал. Платона Зубова чем-то напомнил. Ну, я тебе сейчас втюкаю! В исполнительском азарте Плещеев закрутил такую изысканную интонационную закорючку, так виртуозно взвыл, передавая исступленный возглас судьи: «Вернемся же, вернемся к нашим баранам!», что весь наполненный аристократами зал тоже почти зарыдал от восторга, от хохота непристойного, не подобающего ни происхождению, ни воспитанию. А затем — Плещеев был прерван взрывом рукоплесканий. Даже древний граф Разумовский смеялся и аплодировал.
А эти?..
Старая дама с паутиною жемчугов чуть-чуть улыбнулась, но как-то саркастически-ядовито. Она, вероятно, болеет разлитием желчи. А юноша?.. Юноша оторвал на мгновение рассеянный взгляд от журнала, равнодушно взглянул на Плещеева невинными голубыми глазами и снова углубился в Revue.
Успех был небывалый. Знакомые и незнакомые подходили к Плещееву, жали руки, поздравляли, друзья обнимали его.
Алеша скромно стоял в отдалении, и отец чувствовал, видел, что сын его счастлив. Успех несомненный, победа грандиозная. И все же в глубине души была трещинка. Надо, конечно, всем пренебречь, стать выше: « Не мечите бисера перед свиньями». Но он хотел все-таки одолеть также свиней. Переупрямить, подчинить своей воле. Когда он в юности объезжал диких, строптивых, не знавших узды жеребцов, чувствовал то же.
К нему подошел Кочубей.
— Поздравляю, Александр Алексеевич!.. Каким вы стали крупным артистом! Вы меня помните?.. Мы у моего дядюшки Александра Андреевича часто встречались.
Плещеев ответил на приязненный комплимент таким же приязненным комплиментом.
Вокруг графа Разумовского толпилась большая группа гостей. Красив, значителен, импозантен. Надменен. Трость в левой руке. Он бормотал что-то лестное хозяйке об ее вечере, упоминал как будто имя Плещеева...
Хозяйка дворца Александра Григорьевна Лаваль улыбалась. Рядом с ней стоял командир Алексея, генерал-майор Орлов, и под руку с ним — старая дама с паутиною жемчугов на мраморной шее. Улучив удобную минуту, она с чувством достоинства, размеренно, холодно попросила у Разумовского разрешения представить ему ее внука, проходившего науки в Париже и вернувшегося, чтобы вступить на государственную службу отечеству.
— Алексис, подзовите Этьена, — попросила она своего спутника, и перед ними предстал херувим, пренебрегавший Адвокатом Плещеева.
С тем же еле уловимым оттенком надменности она представила его Разумовскому. Тот в ответ так же высокомерно промямлил что-то невнятное и немедленно отвернулся: к нему подходил генерал-адъютант Александр Иванович Чернышев, один из первых советчиков государя. Не торопясь они вдвоем удалились, Разумовский тростью стучал о паркет.
Орлов и его спутница направились в противоположную сторону. И тут Плещеев увидел на ее оголенной спине... родинку... боже мой, родинку! Эту родинку он не забыл. И, конечно, никогда не забудет. Ах, эта родинка!.. Она в свое время чуть было его не лишила рассудка. Значит... значит, эта старая дама — Ольга Александровна Жеребцова?! а Этьен — ее внук, признанный Николенькой Бороздиным из жалости за собственного сына, хотя он сын графа Пирэ, французского генерала... Теперь понятно, почему этот херувимчик так похож на князя Платона! Просто копия Зубова. Ну да!.. Этьен — его внук. Но при чем тут Орлов?..
Но как это Плещеев мог не узнать Ольгу Александровну сразу?.. Боже мой, куда девалась ее красота, ее лицо с матовой кожей, напоминавшей слоновую кость, классическое по очертаниям, брови, тонкие и густые, разлетавшиеся стрелками, очаровательная морщинка у переносицы, которая теперь затерялась?.. У глаз гусиные лапки. Губы тоже обрамлены ореолом мелких морщин.
Алексей наконец осмелился подойти, счастливый успехом отца.
У камина в кресле сидела баронесса Гернгросс, а Сонюшка танцевала кадриль в паре с высоким гвардейцем. «Так ведь это Мантейфель!» — удивился Алеша.
Выходец из богатейших эстляндских дворян, Андрей Готгардович Мантейфель служил в чине штаб-ротмистра в одном полку с Алексеем и сейчас хлопотал о переводе в Кавалергардский. Отец его давно уже подал бумаги на возведение его в достоинство графа. Недавно Мантейфель говорил в кругу сослуживцев, что хочет жениться и уже выбрал невесту. Не к Сонечке ли Гернгросс он сватается?
Мимо Плещеева прошел Этьен Бороздин с бутоном чайной розы в петлице, ведя под руку Ольгу Александровну.
Внезапно в парадных дверях бального зала выросла маститая фигура хозяина дома, графа Лаваля. Чем-то чрезмерно взволнованный, возбужденный, он остановил на полуфразе оркестр и торжественно, срывающимся голосом, провозгласил, что его соблаговолил посетить высокий и почетный гость, член царствующего дома, родной брат императора, великий князь Николай Павлович с супругой. Среди гостей глухою волной прокатился шепот восторга. Два секретаря подбежали к графу Лавалю, распахнув обе створки дверей... Не закрывая их за собой, все трое скрылись в соседнем апартаменте. Гости замерли в ожидании.