— Как вы, однако, осведомлены, Александр Алексеевич! А не мешало бы вам в самом деле имя Семена Великого использовать в одной из ваших комических опер. Было бы смехотворно.
— Слушаюсь, князь, ибо высоко ценю эстетическую тонкость и остроту вашей мысли. Но мне хотелось бы знать, какую связь имеет ваш вопрос о Семене Ивановиче Великом с грубостью, которую только что позволил себе юнкер Конной гвардии Алексей Александрович Плещеев, мой сын?
— Гм... ваш... сын... Вполне логичный вопрос. Я тоже ценю вашу тонкость, Александр Алексеевич, я тоже был знаком с Семеном Великим. Восьми лет его отдали в Петровскую школу, и, чтобы он не догадался о своем происхождении, мы окружили его приятелями из людей среднего состояния и сословия — сыновьями: камердинера Дружинина, портного Вилламова, аптекаря Брискорна, ремесленника Миллера. Поздней он вступил в Морской кадетский корпус, выпущен мичманом.
— Я знаю и это. Он собирался идти в кругосветное плаванье с капитаном Муловским, но вдруг заболел и умер в Кронштадте тоже в восемьсот третьем году. Однако вы уклоняетесь от вопроса, ваше сиятельство.
— Сейчас, сейчас, не торопите меня. Темно, однако, становится! Надо бы еще свечей зажечь. Но успеем. Когда я спросил как-то Семена Великого, доволен ли он своим обществом, то он дал мне ответ точно такой же — ну, словечко в словечко, — какой только что сказал несколько резко, признаюсь, но искренне и чистосердечно наш милейший гвардеец, предпочитающий общество лошадей... обществу прорицательницы... «богородицы»... Сие заставило меня вспомнить... Александр Алексеевич... о назначении вашем и... порадовать вас. Министерство духовных дел и народного просвещения сможет представить вас к должности театральной, ежели вы проявите щедрость и рвение в делах истинной веры Христовой и внесете какое-либо пожертвование, весомое, само собой разумеется, в храм или в богоугодное учреждение, в Библейское общество, например.
«Вот она, страшная месть за грубость моего Алексея, — пронеслось в голове. — Что я внесу... и к тому же... в Библейское общество?! Мерзость какая!..»
— Увы, ваше сиятельство, — ответил Плещеев, — к великому сожалению, сейчас сие невозможно. Мое имение в полном расстройстве. У меня только долги.
— Ах, как я вам сочувствую, Александр Алексеевич! А вы пожертвуйте в Библейское общество ваше театральное жалованье. Для вас значение службы состоит, разумеется, лишь в интересах искусства, ведь вы же не собираетесь обогатиться за счет вашей должности...
«Все равно... — продолжал остро и быстро размышлять Плещеев, — не могу... а прежде всего — не хочу!.. Библейское общество!.. ф‑фу!»
Он смотрел на Алексея. О, этот юноша думает так же, как он.
— Вчера ко мне в министерство, — вкрадчиво продолжил Голицын, — заходил ваш давний приятель Огонь-Догановский, просил передать вам душевный привет. Он очень одобряет назначение ваше...
«Ах, опять жестокий намек!.. Неужели Голицын все знает?..» Но тут разговор был оборван бурным появлением камердинера. Где, где его обличье кота? С перепуганным насмерть лицом, уже не улыбаясь, он сообщил, что к его сиятельству изволил пожаловать — государь-император!
Голицын тоже весь изменился. С неожиданной прыткостью хотел было побежать вверх по лестнице. Но государя встретил уже на нижних ступенях. За аркой слышался усталый, тихий голос:
— Я приехал к тебе помолиться, мой друг. Иду в молельню твою — я люблю ее сумрак.
И в дверях появилась фигура царя, затянутого в темный мундир. «До чего же он постарел», — поразился Алеша. Опущены плечи, ссутулился. Землистая кожа, редкие, поседевшие волосы, пустой, отсутствующий взгляд.
Монарх даже не заметил Плещеевых: какая-то тяжелая-тяжелая дума поглотила его. Да и темно было в молельне. Остановившись перед чуть теплившимся огоньком от лампадки, освещавшей распятие, присланное из Голгофы, он перекрестился несколько раз, постоял. Долго стоял спиною к Плещеевым... Преклонил колени. Опять начал креститься истово, непритворно. И класть земные поклоны один за другим, касаясь каменных плит лысым, морщинистым лбом.
Голицын подал знак, чтобы Плещеевы удалились.
Пресмыкающаяся, бесхребетная гадина! Протоплазма! После встречи с Голицыным обоих вновь охватила гадливость.
Алеша молчал, но был в полном недоумении. Почему князь так упорно рассказывает ему об императоре Павле?.. Что он имеет в виду?.. Нет, это все неспроста.
Плещеев считал, что его дело погибло.
Однако Тургенев решил не сдаваться. Улучив добрую минуту в расположении князя, стал уговаривать его разрешить, чтобы Плещеев предоставил свое жалованье по Театральной дирекции в пользу Болховского уездного училища, почетным смотрителем которого он числится до сих пор. Поколебавшись, Голицын соблаговолил согласиться.