Хотя капельмейстером оперы был назначен Кавос, больше всего Плещеев волновался за музыку. Ему удалась увертюра, он это чувствовал — над нею пришлось в свое время много работать. В ней слышались свежие музыкальные мысли, надежды на светлое, окрыленное будущее. Разве влияние Моцарта в произведении аматера так уже плохо?..
На пробах из-за сутолоки и чада повседневного закулисного бытия он так и не мог понять, хорошо ли будут исполнять его музыку: оркестранты играли небрежно, «вполсмычка», так же как балет танцевал кое-как, «вполноги», актеры текст произносили «вполголоса», спустя рукава. Все были утомлены ежедневными пробами и длиннейшими представлениями, большею частью усложненными всякими волшебно-романтическими феериями с «великолепным спектаклем»: как, например, «сражения», «прорывы плотины», «ристалища», «посвящения в рыцари», «превращения», «пантомимические балеты диких», «полеты», «действия на палубе, качка корабля, разбитие, погружение оного в море, разлитие воды до авансцены», «кордебалеты из негров и бразильских жителей», — вот что требовал зритель, что широко оповещалось в афишах и чего не было в Принужденной женитьбе. В театре занимались Медеей, а подготовка оперы была в небрежении.
Анонс бенефиса наделал много шуму. За несколько дней Тюфякин, Кокошкин прятались от театралов, опоздавших с покупкой билетов. К Плещееву множество знакомых и незнакомых приставали с просьбами о записках.
Пятнадцатого мая, в день премьеры, с Принужденной женитьбой произошла катастрофа. С утра шел дождь с порывистым ветром и градом. Казенный «шариот» или «фиакр» (а по-русски попросту колымага с разбитыми стеклами и дырявою крышей) вез, запряженный театральными клячами, артистку Леночку Сосницкую в театр на пробу. Она простудилась и не могла в ариях и дуэтах ни единой нотки правильно взять. На все махали рукой, — пустяки, к вечеру-де пройдет.
Оркестранты на генеральной играли кое-как, все вразлад; деревянные и духовые безбожно киксовали. Плещеев бросился к дирижеру Катарино Альбертовичу с требованием повторить, подчистить, наладить хотя бы лишь увертюру. Но Кавос посмотрел на него равнодушно-рыбьим, выцветшим взглядом и сказал успокоительно:
— Ни-ше-го. Вьечером бу-дит!
Точно так же, будто договорившись, утешали, расходясь, оркестранты:
— Ничего. Вечером бу-дет!
«Будет, будет!.. Еще неизвестно, что еще вечером будет».
Расстроенный поехал домой... Лил дождь.
«Эх, заступницы любимой за музыку, святой Цецилии, нету при мне!.. Зря, зря я ее в деревне оставил. Эта деревяшка счастье мне всегда приносила... Подарок... подарок светлейшего князя-канцлера Безбородко...»
Вернувшись в театр за час до начала, он узнал, что Сосницкая не в состоянии не только петь — тогда можно было бы ее арии выпустить, — но даже словечко произнести: голос безнадежно «сел». Приходилось оперу заменять. Кокошкин начал налаживать одноактную комедию Грибоедова Молодые супруги, уже стяжавшую огромный успех, главным образом в связи с исполнением на фортепиано Рондо сочинения Фильда его ученицей, драматической и балетной артисткою Евгенией Ивановной Колосовой-старшей, игравшей Эльмиру. Это всегда всех умиляло в зрительном зале. Грибоедов и Шаховской были «в полном удовольствии», даже в восторге от ее тонкого мастерства пианистки. Однако Брянский, исполнитель Язона в Медее и Сафира в Молодых супругах, капризничал — не хотел в один вечер две роли играть. Но Кокошкин надеялся его уломать.
Плещеев, расстроенный, ходил взад и вперед за кулисами. К нему подошла Лизанька Сандунова.
— Стой. Хочешь, старик, я тебя выручу? Доримену в твоей опере сегодня сыграю.
— Но ведь вы же пьесы даже не знаете, Елизавета Семеновна...
— Ваш суфлер казенное жалованье получает? Получает. Пусть и вывозит.
— А пение?.. арии?.. дуэты?
— Ты мне их напоешь. За время, что меня одевают, все выучу. Идем со мною в уборную. Тряхну стариной. Покажу молодым, как надо инженюшек играть. Санечке Колосовой будет полезно.
И верно, пока шла трагедия, Лизанька с голоса, быстро, один за другим, усвоила и спела все номера. Природная музыкальность ее выручала. Одновременно ее одевали, гримировали, она требовала, чтобы портниха корсаж ей затянула потуже.
— Коленкой! коленкой уприся! Чтобы все брюхо мое подобрать! Хочу молоденькой на сцену выпрыгнуть. Пусть знают наших. Есть еще порох в пороховнице!
Отгромыхала Медея. Ух!.. начинается опера.
Катарино Альбертович Кавос и оркестранты слово сдержали: «Вечером будет!..» Первые такты увертюры Плещеева словно огнем обожгли. Словно фонтаны вдруг заструились и заиграли золотистыми искрами, брызги посыпались в зал. Удивительно — зрители, уже утомленные пятиактной трагедией, потрясенные божественной игрою Семеновой, вдруг замолчали. Все стихло.