Карамзин и на этот раз выручил: безоговорочно дал взаймы сумму, которой хватило до получения денег за проданную пеньку.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
До Петербурга дошли в июле тревожные слухи о возмущении казачьих войск.
Началось с того, что крестьяне города Чугуева и округи около Харькова проявили неповиновение военным властям — отказались от покоса казенного сена: была трудовая страда, и такая работа нанесла бы громадный урон их личному хозяйству. Крестьян поддержали войска военного поселения. Даже офицеры первоначально сочувствовали им, соглашаясь с солдатами, — пусть стоят заодно со своими отцами и родичами. Из всех окрестностей на помощь чугуевцам стягивалось население, раздраженное административными притеснениями. Командиру дивизии пришлось вызвать войска и окружить Чугуев кольцом. Аресты, избиения не помогали. Матери бросали детишек под ноги усмирителям и кричали при этом, что лучше всем умереть, чем сдаваться под ярмо поселений.
А тут еще в Таганроге уланы прослышали о соседях чугуевцах и тоже заволновались. Начальство боялось, что бунт перекинется в Харьков (от Чугуева было всего тридцать верст), а в Харькове ожидалась ежегодная ярмарка, и там должно было собраться людей несметное множество. Вдруг вспыхнет народный мятеж?..
Одним словом, в Санктпетербурге забили тревогу. На место происшествий пришлось выехать самому Аракчееву.
К его приезду в Чугуеве, Волчанске и Зишеве тюрьмы были уже все переполнены, арестовано тысяча сто человек, а в Таганрогском округе девятьсот. И все-таки население продолжало шуметь, возмущаться. При проезде графской кареты кричали, что не хотят военного поселения, не хотят Аракчеева, который их размножает, а если Аракчеева порушить, то разом разрушатся все поселения. Аракчеев слушал и злобствовал.
Главнейшие преступники — триста человек — были им преданы военному суду. Однако смертную казнь он все-таки заменил телесными наказаниями. Каждого осужденного надлежало прогнать через строй в тысячу человек по двенадцати раз. Каждому — двенадцать тысяч ударов шпицрутенов. По сути, это наказание то же самое, что смертная казнь, но беспощадная, медленная. Граф Аракчеев хотел прежде всего добиться раскаянья. Пусть публично просят пощады.
Несметная толпа собралась на площади. Привели осужденных, объявили сентенцию. Было обещано прощение и помилование тем, кто раскается. Народ загудел, заволновался, загоготал. Угрожающий гомон пронесся над площадью. Голоса, вырываясь из общего рокота, заклинали мятежников не сдаваться! не просить позорной пощады! — а это кричали отцы и матери, родные и близкие осужденных...
Пощады просили лишь трое. Очевидцы рассказывали, что тяжкое зрелище было. После наказания обвиненные до того обессиливали, что не в состоянии были идти. Их клали на жерди с поперечным настилом и для острастки несли мимо ожидающих своего череда в экзекуции. Приносили уже не людей, а окровавленные груды бесформенного мяса. Старые солдаты, покрытые ранами былых боев, умирали теперь от своих же собратий, но все же не уступали и завещали товарищам и сыновьям, свидетелям их истязаний, держаться с таким же упорством — за правду. В первый же день двадцать человек из тридцати семи наказанных умерли смертью мучеников...
Федор Глинка видел личное донесение Аракчеева. Возле имени приговоренного граф холодной рукой выводил безграмотные каракули: цифры шпицрутенов, полученных каждым. Около некоторых фамилий равнодушно делал пометку: «Умер». Имена тридцати женщин лично помечал указанием: «Высечь» или: «Высечь хорошенько». Жен и детей приказал отправлять в Оренбург, в острог, на работы.
В гостиных шепотом передавали, что государь послал нежнейшую признательность Аракчееву: «Благодарю тебя искренно, от чистого сердца, за все твои труды».
Петербургское общество долго еще волновалось вестями, полученными из Харькова и Чугуева.
Никита Муравьев тоже ходил все время подавленный. Задумал выйти в отставку. Его друзья продолжали все-таки верить в поправление жизни и делали все, что могли. Александр Муравьев давно подал государю записку об отмене крепостного права, скрывшись под псевдонимом «Россиянин», Николай Тургенев написал Нечто о состоянии крепостных крестьян в России, Вяземский, граф Михаил Воронцов, князь Меншиков, братья Тургеневы готовились сообща подать прошение с просьбой дать волю крестьянину. Император говорил, что весьма благожелательно принимает подобные изъявления патриотизма. И оставлял записки лежать на столе. Прочтя Деревню, недавно созданное стихотворение Пушкина, царь через Васильчикова милостиво велел «благодарить поэта за добрые чувства...». И тоже на стол положил. Обширный стол был у него. И много на нем скопилось различных добрых прожектов, принятых им и — забытых.